Готовый перевод Dawn's Arrival Little Dove / Первый луч рассвета: Глава 5

Чжу Чжихуа ещё долго что-то бессвязно и торопливо говорил, подбадривая его, но Цзянь Чэнси был сам не свой и ничего не услышал. Вернувшись домой, он сел на кровать, положив на колени ту самую биографию. Его спина согнулась дугой, точь-в-точь как у варёной креветки.

Он раскрыл книгу и стал бесцельно листать её от конца к началу. Чжу Чжихуа оставил в ней кое-какие пометки карандашом, и Цзянь Чэнси остановился на одной из страниц, заметив подчёркнутый отрывок:

[Я бесконечно благодарен за годы заключения; главная тема всего моего творчества родилась и преобразилась именно за те несколько лет. Да, в самый первый год мне тоже казалось, что я погублен, но когда я преодолел убожество телесных оков, в моей душе воцарился невиданный доселе покой.

Я постепенно осознал, что до заточения не ведал настоящих страданий, а описанная мной боль была донельзя жеманной и лишённой правдивости. И именно тюрьма подарила мне шанс слиться воедино со страданиями всего человечества. Я умер, и я же возродился.

То была прекраснейшая пора в моей жизни, моя душа обрела свободу в темнице.]

— То была прекраснейшая пора в моей жизни… — Цзянь Чэнси гладил эти строки, сам не осознавая, сколько раз повторял их вслух. Он вдруг вскочил на ноги, в панике принялся рыться в шкафу, вытаскивая одежду вещь за вещью и швыряя её на пол. Запустив руки в самую глубь, он нащупал те книги.

Он достал ту, чей переплёт уже почти истёрся от частых перелистываний, потерянно опустился на корточки. Его руки непрерывно дрожали, словно у больного паркинсонизмом, он едва мог удержать предмет.

И всё же он безошибочно открыл нужную страницу. В книге не было никаких закладок, но мышцы его пальцев помнили её — стоило раскрыть, и сразу попадал куда надо. Язык, на котором была написана эта книга, являлся малораспространённым наречием, число носителей которого с каждым годом сокращалось. К тому же это был родной язык писателя — ведь авторы всегда пишут автобиографии на родном языке.

Цзянь Чэнси заполучил эту книгу три года назад. По правилам, подобная литература, не прошедшая цензуру в книгопечатном ведомстве Объединенных штатов А, не подлежала распространению, но тогда у Цзянь Чэнси совсем не осталось воли к жизни. Любому зоркому человеку было очевидно: если так пойдёт и дальше, живым из тюрьмы ему не выбраться. Omega, на долю которого выпало столько страданий и мук, всегда способна пробудить жалость у какого-нибудь влиятельного лица, так что книга и словарь в конце концов оказались на тумбочке у изголовья Цзянь Чэнси. До этого он ничего не знал ни об этом писателе, ни об этом языке, поэтому переводил слово за словом, по крупицам собирая воедино большую часть жизни автора из Страны Ла. Он успешно выучил этот язык самостоятельно и планировал перевести биографию писателя на китайский язык, надеясь, что больше людей узнают об этом безвестном, но глубокомысленном авторе, ставшем его духовной опорой в неволе. В тюрьме у него не было ни бумаги, ни ручки, но та биография, подобно бьющему из ключа источнику вдохновения, кружилась в его голове, спасая от телесного уныния. Позже ему сократили срок, и на момент освобождения из тюрьмы ему исполнилось всего двадцать четыре года. Такой молодой, он всё ещё жаждал творить и писать.

Тогда в его сердце ещё теплилась некая чистая надежда.

Он до сих пор помнил, как перевёл ту фразу: не «то было прекраснейшее время моей жизни», а «то была золотая пора моей жизни».

— Это должно было стать золотой порой моей жизни… — бормотал он, прижимая к себе книгу и тяжело, судорожно дыша. По всему его телу выступал холодный пот, сердце бешендо колотилось, готовое разорвать его хрупкое тело. Бутылка алкоголя стала для него спасительной соломинкой. Словно безнадёжный наркоман, он жадно припал к горлышку, и жидкость, не успевая попадать в рот, стекала по щекам на шею и за воротник. Он заходился в жестоком кашле, пальцы разжались, и бутылка грохнулась на пол, рассыпавшись осколками, словно разбитые надежды.

Его затошнило, он беспомощно рухнул на пол, судорожно извергая из себя съеденное. Пролитый алкоголь растекался лужицей, смешиваясь со слюной и слезами на его волосах и щеках, делая его жалким и чумазым. Он вцепился пальцами в пол, совершенно не чувствуя боли — ногти едва не срывались с мяса, — пока не нащупал осколки стекла.

Внезапно он увидел луч света.

Превзойдя любую возможность избавления, он без колебаний, безумным движением вонзил острый край в артерию на собственной шее —

Кто-то внезапно перехватил его запястье. Осколок выпал сам собой; Цзянь Чэнси не разжал пальцев, но и тот человек не стал отнимать стекло.

Оно упало само.

Упало на пол, точно так же, как сам Цзянь Чэнси упал в те объятия.

Он разинул рот и долго-долго издавал лишь хриплые звуки. Словно утратив способность говорить, он мог только надрывно и сухо выдыхать какое-то «а-а-а», инстинктивно пытаясь вырваться из этих объятий. Но ведь он всего лишь omega, откуда у него силы? Он отчаянно сопротивлялся, не в силах выжать из глаз ни единой слезинки.

Он тонул в истерическом отчаянии.

И в то же время находился в объятиях Гао Синье.

Ему казалось, что тот ребёнок вернулся.

— Мм… совсем чуть-чуть. — Рукой, свободной от телефона, Гао Синье массировал точку Цзинмин между бровей, затем опустил ладонь на лоб и взъерошил волосы.

— Я всё же хочу забрать его отсюда. — Он обернулся и посмотрел на крепко спящего на постели Цзянь Чэнси. Человек, прошедший сквозь градом сыпавшиеся пули и пламя сражений, глядя на хрупкого Цзянь Чэнси, проявлял такую предельную осторожность, что даже его голос слегка дрожал.

— Я не могу успокоиться. Еще чуть-чуть, опоздай я тогда хотя бы на секунду…

Он не смел додумывать эту мысль.

— Да, он читал биографию Федора. — Мужчина сделал паузу. — Я не знаю, кто ему её дал.

— …Хорошо. — Он ответил собеседнику на том конце провода, согласившись без особой радости, но всё же согласившись.

После этого он повесил трубку и шаг за шагом подошёл к кровати, присев на её край. С того момента, как месяц назад он впервые постучал в дверь этой подвальной комнатушки, Цзянь Чэнси стал понемногу возвращаться к жизни. Недавно они даже выходили вместе на прогулку: хоть они и прошли совсем недалеко, а погода стояла морозная, Цзянь Чэнси не отказался. Он шёл спотыкаясь, даже упал разок, но поднялся сам.

Он искренне верил, что всё начинает меняться к лучшему.

— Что мне с тобой делать? — протянув руку, он хотел коснуться худого лица погружённого в сон человека, но в конце концов отдёрнул пальцы, решив не тревожить его. Гао Синье действительно не решался уйти, поэтому решил просидеть у изголовья всю ночь. В этот момент он заметил, как брови Цзянь Чэнси сошлись на переносице, а на лбу выступил холодный пот.

Цзянь Чэнси видел кошмар.

Прежде он давал Цзянь Чэнси лекарства, в том числе снотворное, но того по-прежнему терзали ночные ужасы. Безуспешно пытаясь разгладить складки на лбу юноши, Гао Синье на мгновение готов был отбросить все предписания врачей — ему хотелось прямо сейчас, немедленно увезти этого человека из унылого подвала. Тогда он смог бы находиться рядом с Цзянь Чэнси двадцать четыре часа в сутки, и даже если бы тёмные мысли вновь захлестнули того с головой, у него по крайней мере не осталось бы шанса дотянуться до предметов, пригодных для самоубийства.

Но в конце концов он сдержался, надеясь, что Цзянь Чэнси поправится по-настоящему, исцелится сам.

Он помог Цзянь Чэнси вытереть пот. Это был холодный пот — помимо лба, мелкие капельки выступили и на затылке. Чрезмерное нервное напряжение вызвало у Цзянь Чэнси лёгкий жар. Чувствуя озноб, он повернулся на бок и крепко обхватил себя руками за плечи, скрестив их на груди. Гао Синье собирался дать ему ещё лекарства, но тело Цзянь Чэнси было слишком хрупким, и он боялся навредить передозировкой, оставалось только ждать. Во время сна Цзянь Чэнси что-то бессвязно бормотал, издавая нечленораздельные звуки, но по интонации угадывались отказ и сопротивление. Гао Синье опасался, что его собственные феромоны незаметно влияют на Цзянь Чэнси, пробуждая в подсознании тяжёлые воспоминания, и в нерешительности поднялся, собираясь уйти.

Именно в этот момент спящий Цзянь Чэнси совершил движение — резкое и совершенно неожиданное для Гао Синье: он внезапно крепко вцепился в его руку. В тот же миг Гао Синье уловил едва ощутимый аромат феромонов omega. Он был настолько слабым, что поймать его не успел бы даже самый чуткий нос. Феромоны Цзянь Чэнси и без того были еле заметными, а уж после того как два года назад ему полностью удалили железу… Гао Синье не верил, что действительно что-то почуял — скорее, им двигала слишком сильная тоска, породившая минутную иллюзию.

Но Цзянь Чэнси действительно крепко сжал его ладонь, словно отчаянно нуждаясь в нём, словно в этом кошмаре он хотел, чтобы Гао Синье остался.

И тогда мужчина снова сел, позволяя Цзянь Чэнси затянуть его руку под одеяло так, чтобы ладонь легла на плоский и пустой живот.

Вслед за этим Цзянь Чэнси прижался к его руке, и Гао Синье послушно прилёг рядом. Прежде, когда ему случалось оставаться на ночь, Цзянь Чэнси всегда скованно поворачивался к нему спиной, стараясь избегать любых телесных соприкосновений, а не спал лицом к лицу в объятиях друг друга, словно настоящие влюблённые.

Никогда ещё они не были так близки, как сейчас, и этот миг Гао Синье ждал в тайных мечтах с самой первой встречи.

— А я-то думал, тебе снился я… — пробормотал себе под нос Гао Синье. Сон пропал окончательно, на губах заиграла горькая усмешка. Впрочем, отчасти его догадка подтвердилась: в ту ночь Цзянь Чэнси и впрямь видел его во сне. Тот незнакомый офицер уже не раз появлялся в его грёзах — лица не разглядеть, феромонов не уловить, в памяти оставался лишь расплывчатый силуэт.

Это был далеко не единственный образ в его сновидениях, ведь его сны всегда отличались стремительным темпом и резким монтажом.

Ему действительно приснился тот фильм — тридцатилетней давности фантастическая лента под названием «Побег из Сибири».

Судя по названию, нетрудно догадаться, что съёмки картины проходили в безлюдных зонах Российской Федерации. Цзянь Чэнси тоже прошёл через тот возраст, когда всё поглощаешь жадно и без разбора, заглатывая списки лучших двухсот пятидесяти фильмов. Фантастика не входила в число его любимых жанров, но тема, затронутая в картине, оказалась слишком завораживающей.

В нарисованном фильмом мире будущего из-за истощения земных ресурсов правящие круги разных стран совместными усилиями возвели в сибирской глуши стартовый центр для переселения в космос. Самолёт, на котором летели жена и ребёнок главного героя, потерпел крушение по пути в Сибирь, однако власти не предприняли никаких поисково-спасательных мер. Тогда ради призрачного шанса на спасение герой отправляется на поиски и случайно обнаруживает чудовищный заговор: даже если бы этот самолёт успешно добрался до Сибири, пунктом их назначения стал бы вовсе не космос, а дно глубокого озера.

Переселение оказалось ложью, а истинной целью было сокращение населения с помощью подобных методов. Эта милосердная ложь, завернутая в надежду, заставляла каждого пассажира в пусковом отсеке добровольно идти на гибель, и даже перед самым падением они всё ещё были полны надежд.

Позже он пересматривал этот фильм на факультативных занятиях по киноискусству в первом полугодии одиннадцатого класса. Помимо краткого разбора сюжета, преподаватель уделил уйму времени рассказу о пятидесятых годах двадцать третьего века, когда Объединенные штаты А и Российская Федерация наконец начали восстанавливать дипломатические отношения. Учитель полагал, что если бы лёд в отношениях двух держав не растаял, столь выдающийся фильм никогда бы не появился на свет.

Цзянь Чэнси созрел для разделения полов необычайно поздно. Статистика показывала, что третий пол у представителей ABO-системы в среднем проявляется в четырнадцатилетнем возрасте, но он сам пережил свой первый период течки только в выпускном классе. До этого он искренне считал себя бетой — таким же, как его родители и старший брат. Учёба давалась ему отлично, на средних экзаменах он успешно прошёл единое тестирование по Южному округу №1 и поступил в лучшую частную школу для сплошных бет. Но в том учебном заведении всегда находились таланты покруче, а поскольку Цзянь Чэнси не отличался красноречием, он закономерно затерялся на фоне остальных и не выделялся в толпе. Именно поэтому он искренне восхищался тем учеником, который сидел на самой последней парте и, подняв руку, перебил учителя. Тот студент заявил, что не понимает, зачем делать такой упор на тогдашнюю политическую обстановку, вместо того чтобы сосредоточиться исключительно на художественной и литературной ценности кинокартины. В его тоне звучала присущая тому возрасту бесстрашная самоуверенность: хороший фильм, говорил он, способен преодолеть временные рамки, кино — это просто кино, и оно никак не связано с политическим строем.

http://bllate.org/book/28345/3427128