— Нет-нет, не нужно, — Лян Чжэнь замахал руками и перевел тему, обратившись к Шао Миньину: — Господин полицейский, вы часто едите замороженные полуфабрикаты?
Шао Миньин ответил:
— Пятьдесят на пятьдесят с лапшой.
Лян Чжэнь уточнил:
— Вы не любите рис?
Шао Миньин сказал:
— Ем и его. Варю сразу целую кастрюлю, а из остатков потом делаю жареный рис с яйцом.
Лян Чжэнь удивился:
— Хм? А другие блюда не готовите?
Шао Миньин ответил:
— Готовить — такая морока. Посуды после этого гора, да и к тому же…
Шао Миньин осекся. Он вдруг поймал себя на мысли, почему он так охотно потакает Лян Чжэню, отвечая на каждый его вопрос. Конечно, это были сущие пустяки, не имеющие отношения к личной жизни, и нет ничего плохого в том, чтобы рассказать об этом Лян Чжэню, но подобные разговоры о быте и повседневности — это совсем не то, что должно быть между ними.
Шао Миньин кашлянул, закрыл холодильник и, подойдя к плите, уставился на кастрюлю с супом из маша, храня молчание. Он снова накрыл кастрюлю крышкой, надеясь, что так содержимое закипит быстрее. Даже если Лян Чжэнь выпьет всё до капли, в конце концов, это закончится, и у того не останется поводов здесь задерживаться. Тогда в этой крошечной холостяцкой квартире он снова останется один.
Именно этого Шао Миньин и хотел. Он только сейчас вспомнил о той нелепой ночи в гей-баре несколько недель назад. Хотя Лян Чжэнь ни словом не обмолвился о случившемся — возможно, из нежелания ставить его в неловкое положение, а может, и вовсе не придал этому значения, — отсутствие разговоров не означало, что ничего не было. У них почти что была близость, и если он позволит Лян Чжэню остаться сегодня, то что это будет значить для них двоих?
Шао Миньин почувствовал легкое раздражение, но никак не показал его, лишь впился взглядом в кастрюлю, ожидая, когда она наконец нагреется. Несколько раз он бесцельно приподнимал крышку и возвращал её на место. Он и не подозревал, что Лян Чжэнь, наблюдая за этими движениями, вовсе не подумал, что полицейский нервничает. Напротив, Шао Миньин показался ему по-домашнему заботливым. Это навеяло Лян Чжэню строчки из одной песни; он никак не мог вспомнить начало, зато припев врезался в память.
Лян Чжэнь запел, стоя прямо в дверях кухни, где находился Шао Миньин.
Он запел:
— Кто пришел из гор и озер, с морей и рек…
Глава 14
Лян Чжэнь пел а капелла, делая паузы между словами длиннее, чем при музыкальном сопровождении, отчего голос звучал величественно и в то же время лениво. Последний слог он протянул особенно долго, понижая тон, будто и не собирался продолжать.
И лишь когда дыхание закончилось, Лян Чжэня вдруг осенило, почему еще мгновение назад он почувствовал неладное. Он хотел спросить, но стоило ему открыть рот, как Шао Миньин повернул голову, и Лян Чжэнь на секунду лишился дара речи.
Шао Миньин спросил его:
— Больше не поешь?
— А… пою! Почему же не пою, — Лян Чжэнь попытался перебрать струны, но, слегка досадливо цыкнув, признался Шао Миньину в правде.Эту песню... Эту песню я знаю только по припеву, а остальные слова как-то не запомнил.
Вот как. Шао Миньин кивнул, и его взгляд снова вернулся к плите. То ли ему показалось, то ли нет, но в тот момент, когда Шао Миньин моргнул, Лян Чжэнь уловил в его глазах нечто вроде разочарования. Такого выражения лица он у Шао Миньина еще никогда не видел и даже представить себе не мог, что когда-нибудь увидит его таким.
Он начал выуживать из памяти образы Шао Миньина: Шао Миньин, который выбил дверь и заковывал его в наручники; Шао Миньин, который заварил ему лапшу быстрого приготовления и помог выйти из полицейского участка; Шао Миньин, положивший в футляр от гитары разглаженные купюры; Шао Миньин, который не оттолкнул его объятия, привел домой и приготовил ему помидоры с яйцом. Каждый Шао Миньин был неизменно доброжелателен, каждый улыбался. Улыбка у него была такая красивая, что на душе у любого становилось легко и тепло, а вслед за этим рождалось доверие.
Лян Чжэнь вспомнил и то, как Шао Миньин делал ему минет в кабинке туалета, но на этот раз все было совершенно без примеси каких-либо желаний. Он просто вспомнил, как в тот день, ближе к концу, Шао Миньин позволил ему трепать себя за волосы и глубоко брать в рот, даже не сердился, когда сперма пачкала ему уголки губ и щеки — он лишь медленно моргал, сохраняя обычное спокойное выражение лица. Раньше Лян Чжэнь всегда думал, что все дело в опыте и привычке, ведь наверняка Шао Миньин проделывал подобное и с другими, из-за чего Лян Чжэнь даже немного ревновал.
Но теперь его мысли изменились, пусть это пока были лишь догадки. Он подумал, что Шао Миньин оставался столь невозмутимым вовсе не из-за привычки, а просто потому, что его действительно ничего не трогало. Точно так же, как и сейчас: Шао Миньин живой стоял в трех-четырех метрах от него, и, глядя на него такого, Лян Чжэню почему-то казалось, будто у этого человека нет никакого завтра и будто завтрашний день его совершенно не волнует. Да Шао Миньин и в самом деле ни капли не заботился ни о каком завтра, ни о будущем, ни о карьере. Если бы его это волновало, стал бы приезжий человек устраиваться участковым в Вэньчжоу?
Лян Чжэнь наконец понял, почему чувствовал какой-то подвох, он наконец вспомнил: ведь Шао Миньин — точно такой же чужак.
Шао Миньин был точно таким же скитальцем на чужбине, как и он сам. Сам он — Лян Чжэнь из Ланьчжоу, так откуда же тогда Шао Миньин? Его путунхуа был настолько безупречен, что в нем не чувствовалось ни малейшего акцента, а по привычкам невозможно было понять, северянин он или южанин. В Вэньчжоу он, должно быть, прожил уже несколько лет, неужели же он никогда не тоскует по дому, не вспоминает горы и реки, реки и моря, откуда он родом?
И потому это мимолетное разочарование показалось Лян Чжэню бесценным. На сегодняшний день это была единственная трещинка в беззаботной броне эмоций Шао Миньина, единственная зацепка, связанная с его родным краем и родиной, которую Лян Чжэнь смог обнаружить.
И Лян Чжэню отчаянно захотелось ухватиться за этот миг.Лян Чжэнь начал играть вступление. Часть слов песни он, конечно, не помнил, но обладал хорошим слухом и всегда мог восстановить мелодию, опираясь на память. Однако играл он медленно, вытягивая ноты одну за другой. Он опустил голову, сосредоточенно глядя на гриф и струны гитары. Первая строчка прозвучала так:
Ускользнул из ворот площади Люйчэн.
Это были не оригинальные слова песни: с одной стороны, Лян Чжэнь действительно не помнил, откуда именно он ускользнул, а с другой — был уверен в своей способности сочинять на ходу. Он увлекался рэпом, и хотя сейчас не читал быстрый фристайл, в его памяти хранилось немало рифм. С таким темпом он мог не бояться запнуться — даже если бы не подобрал рифму, заминки точно бы не случилось.
Правда, содержание текста, сочиненного на месте, грешило просторечиями.
Ускользнул из ворот площади Люйчэн,
С гитарой в руках дошел до перекрестка Шаньтан.
Городские службы спешат к ночному рынку,
Крыша протекает, в карманах ни гроша.
Лян Чжэню самому стало смешно, но он продолжал петь:
В последний сезон наших желаний
Встретил полицейского Шао под зонтом…
Лян Чжэнь поднял голову. Скоро должен был начаться припев. Аккорды он брал легко, мелодию помнил твердо, поэтому больше не было нужды пристально следить за пальцами на грифе. Разумеется, ему хотелось поднять взгляд, посмотреть на Шао Миньин, узнать, нравится ли тому такое исполнение.
И он увидел, что Шао Миньин повернул голову и смотрит на него.
Горло Лян Чжэня сжалось. Он вступил с опозданием примерно в четверть такта, хотя до припева было еще далеко. Он пел:
В последний сезон наших желаний,
Нельзя ли оставить Лян Чжэня на ночь?
До того, как прозвучало последнее слово, гитарный аккомпанемент состоял лишь из монотонных нот, помогавших не сбиться с тональности, но не складывавшихся в цельную мелодию. Однако, как только была озвучена просьба оставить Лян Чжэня на ночь, он уверенно перешел на аккорды G, A, Fm и Bm. Из-за неуверенности в начале он держался в тональности до-мажор, и всё звучало довольно пресно, но стоило зазвучать аккордам, как он быстро перешел в тональность ре-мажор. Это позволило чистоте его голоса раскрыться в полной мере в более высоком регистре. Глядя прямо на Шао Миньин, он запел те самые строки про горы, реки, озера и моря.
Словно обращаясь к Шао Миньин, Лян Чжэнь пел:
Кто пришел из гор, рек, озер и морей,
Но заперт в круговороте дней, на кухне и в любви?
Он наконец спел это — спел для Шао Миньин, стоявшего на кухне.
Кто пришел из гор, рек, озер и морей, но заперт в круговороте дней, на кухне и в любви?
Лян Чжэнь ощутил небывалое облегчение. Его желание было простым: он хотел спеть это для Шао Миньин. И теперь, когда песня прозвучала, он был абсолютно счастлив. Он даже не стал играть четырехтактовый проигрыш — ему больше не хотелось касаться гитары.
Просто положив руку на инструмент, он запел а капелла:
Дойдя до края своего сознания,
Вижу отца, он курит, сидя в облаках.
Он говорит: дитя, помирись с прошлым днем,
Точно так же, как мы делали когда-то.
Первые две строчки Лян Чжэнь еще пел, но постепенно его голос становился все тише и медленнее. Это было уже не пение — скорее, рассказ или чтение стихов. Шао Миньин, сам того не заметив, полностью развернулся к Лян Чжэню, стоявшему в дверях. Он не проронил ни слова, лишь молча слушал — и песню, и это стихотворение. Он моргал, и когда закрывал глаза, складки на веках разглаживались, а затем веки слегка подрагивали. Когда он снова открывал их, складки появлялись вновь, а за ними были ресницы и те самые глаза — черно-белые, словно минималистичная картина тушью. Глаза Шао Миньин были глубокого черного цвета, как и его волосы, которые Лян Чжэню хотелось коснуться, запустить пальцы в пряди и сжать их. Лян Чжэнь не мог разгадать, какие чувства скрывались в этом взгляде, но отчаянно хотел это понять.
Лян Чжэнь, не мигая, смотрел на Шао Миньин. Тот больше не улыбался, но сейчас казался Лян Чжэню более реальным, чем когда-либо. Он увидел, как губы Шао Миньин дрогнули, слегка приоткрылись и снова сомкнулись. Лян Чжэнь ни секунды не сомневался: Шао Миньин тоже скучает, Шао Миньин тоже хочет петь. Нужен лишь повод, шаг навстречу, приглашение, и он заговорит, он начнет петь.
И Лян Чжэнь подошел ближе.
Он шел очень медленно, словно боясь спугнуть Шао Миньин. Ступал бесшумно, стараясь, чтобы чехол от гитары ни обо что не задел. Последние четыре строчки, в отличие от первых, звучали уже более ритмично.
Чем дальше, тем ближе он был к Шао Миньин.
Методом, что вечно подходит для будущего,
Заменим звезды и реки в своей крови.
Способом, что вечно подходит для будущего,
Полюбим стаи птиц, что сходятся и разлетаются.
Он остановился прямо перед Шао Миньин. Больше не играя на гитаре, он снова запел а капелла: Кто пришел из гор, рек, озер и морей…
Словно черная тушь на белой бумаге, голос Лян Чжэня продолжал проникать в тишину. Он подошел вплотную, слегка склонил голову, встречаясь взглядом с тем, кто стоял перед ним. Он видел свое отражение в глазах Шао Миньин — только свое, и ничего больше. Точно так же, как Шао Миньин видел себя в глазах Лян Чжэня. В ночном Вэньчжоу, в крошечной кухне жилого дома, он и юноша по имени Лян Чжэнь, приехавший из Ланьчжоу, замерли друг напротив друга. В глазах Лян Чжэня был он сам.
http://bllate.org/book/28327/3424654
Готово:
