Глава 8
Здесь было очень тихо и безмятежно — именно так ощущалось бытиё младенца, погружённого в глубокий сон, из которого, казалось, уже не суждено проснуться. Однако что-то приблизилось к нему, нечто коснулось его, вырывая из этого тяжелого оцепенения. Невероятное тепло — это было его первое ощущение.
Затем он почувствовал присутствие золотого пламени. Это была его особая способность: он не пользовался глазами для созерцания людей. Младенческое зрение позволяло ему видеть окружающий мир лишь смутно, поэтому он полагался на восприятие, улавливая ауру живых существ. С самого рождения все ауры, доходившие до него, были грязными и тусклыми, а мрачные, черные оттенки отца и матери вызывали лишь отвращение. Теперь же перед ним возникло сияние, подобного которому он прежде не видывал.
Золотой свет был священным и величественным, ослепительным, словно солнце, и раскалённым, как огонь, несущим животворящее тепло. Он пылал мощным блеском, и этот жгучий жар проникал в его заледеневшее тело, согревая само остывшее сердце. Какое прекрасное сияние! Разве это называется красотой? Поистине невероятно красиво.
А затем раздался голос. Он понимал — он знал человеческую речь. Он услышал, как этот человек произнес: Младенец?! А следом за этим: Труп?! Труп — неужели это о нем? Труп означает мертвое тело, но он же еще жив, он не труп.
Он все еще жив! — человек, обладающий золотым пламенем, потрогал его тело и произнес эти слова.
Аса изначально полагал, что этот ребенок мертв, но проверка показала, что тот жив. Пусть слабо, но жив. Какая удивительная, несгибаемая жажда жизни.
Бросить младенца замерзать в ледяной пустыне на верную смерть? Нет, он не мог так поступить. Как человек, он был не способен на подобное. Он убил бесчисленное множество людей, но перед лицом столь хрупкой и невинной жизни его рука просто не поднималась. В войнах, которые он вел, случалась гибель детей из-за шальных пуль или взрывов, но сейчас, глядя прямо на этого младенца, он не мог заставить себя совершить убийство.
Это не было лицемерием. Война жестока, и даже при всей своей страсти к ней он не мог отрицать эту истину. Жизнь и смерть на поле боя — неизбежность, горькая необходимость. Но там, где не было войны, перед лицом ребенка, который не являлся врагом, как он мог поднять руку? Таковы были человеческая совесть и принципы.
Если судить по меркам праведника, Асу определенно нельзя было назвать хорошим человеком. Однако он умел быть благодарным. В младенчестве он выжил лишь потому, что другие защитили его; без той защиты ему было не спастись. Проникшись сочувствием и чувством благодарности к тем, кто когда-то оберегал его самого, Аса не мог ни убить младенца, стоявшего на краю гибели, ни бросить его на произвол судьбы.
Почувствовав тепло, ребенок инстинктивно поддался жажде жизни и начал жадно впитывать его, исходившее от Асы. Этот хрупкий, невинный жест лишил милосердного Асу всякой возможности сопротивляться. Смирившись со своей участью, он прижал к себе малыша. Он колебался вовсе не потому, что считал ребенка обузой, а потому, что сам находился в смертельной опасности.
Бросить его было невозможно. Он ни капли не доверял морали тех, кто преследовал его: раз они способны поднять руку на такого ребенка, нельзя надеяться, что они пощадят младенца. Жизненная сила крохи была слишком слаба, и чтобы выжить, ему требовалась медицинская помощь. А чтобы получить помощь, нужно было выбраться из горных лесов. Опасности его не пугали, но при всем желании он не смог бы защитить в этом пути новорожденного. К тому же — было ли у них время? Сможет ли этот младенец столько выждать?
А тем временем с небес снова начал падать снег. В отличие от прежнего мягкого снегопада, это была настоящая буря. В таких условиях Аса не смог бы вернуться обратно.
Держись, тебе нужно выжить, — с редкой для себя мягкостью произнес Аса, прижимая к груди младенца. Раз уж их пути пересеклись, он, разумеется, не хотел, чтобы ребенок вот так погиб, и подбадривал его, не заботясь о том, понимает ли тот слова.
Ты хочешь, чтобы я выжил? Услышав слова Асы, младенец распахнул свои демонические фиолетовые глаза и устремил неподвижный взгляд на Асу, который как раз подыскивал укрытие. Прежде чем Аса успел это заметить, малыш снова закрыл глаза от истощения сил.
Сквозь снежную бурю с трудом пробиралась крошечная фигурка. Свирепый ветер бушевал так яростно, что казалось, он готов унести человека прочь, но маленький силуэт упорно и стойко шагал по заснеженной земле, плотно закутав малыша в своих объятиях в роскошные одежды, что защищали его самого.
Осматривая младенца ранее, он обнаружил, что на том нет абсолютно никакой теплой одежды. В мире, где ткани с подогревом уже стали обычным делом, это казалось совершенно немыслимым. Вряд ли младенец от скуки решил испытать суровый холод — тот факт, что ребенка намеренно бросили, зашевелил остатки милосердия в душе Асы.
Метель застилала глаза, и найти место, где можно укрыться от снега, оказалось невероятно трудно. Того и гляди, здесь угаснут две хрупкие жизни. По счастью, благодаря некоему высшему покровительству (тут возмущенно и самодовольно выскочил я: ха-ха-ха, да это же я сам, с чего бы мне позволять обоим главным героям погибать здесь?), пройдя совсем немного, Аса обнаружил пещеру. Вход был слишком мал для взрослого человека, но для его нынешнего телосложения подошел идеально. Без малейших колебаний Аса нырнул внутрь.
Пещера оказалась неглубокой, всего метров шесть-семь, но внутри было просторно, и оттуда даже виднелась бушующая снаружи непогода. Оказавшись здесь, Аса смог перевести дух. Подобная снежная буря была бедствием для него, но она же служила препятствием и для преследователей. К этому моменту отец, должно быть, уже взял ситуацию под контроль, и преследователям станет не до того. Ему оставалось лишь переждать непогоду в убежище и дождаться помощи, — подумал Аса со свойственным ему оптимизмом и широтой взглядов.
После столь долговременного перехода на коротких детских ножках да еще и с младенцем на руках его руки порядком устали. Раз уж они добрались до безопасного места, можно было и передохнуть. Сказано — сделано: Аса аккуратно опустил младенца на землю пещеры. Он никак не ожидал, что это действие потревожит ребенка, и последовавшие за этим события обнажат глубочайшие тайны душ обоих перед лицом друг друга — это станет началом их взаимного доверия.
Для Асы этот малыш был представителем его собственного вида. Сам того не осознавая, он подспудно ощущал разницу между собой и новым миром, новыми людьми. Хотя благодаря чете Король Кайденамо он органично влился в это общество и принял переселение через перерождение, эта затаенная мысль дремала на самом дне его души, бессознательная и безмолвная. Именно поэтому, узнав о положении младенца, он подумал, что кто-то разделяет его судьбу, а после, заметив необычные способности ребенка, окончательно причислил его к своему кругу. Разумеется, во всех этих сокровенных ощущениях Аса не видел ничего дурного или неестественного — всё происходило само собой, неосознанно.
Для младенца же Аса с самого начала был особенным, а в дальнейшем величайшей радостью для него стало доверие со стороны Асы. Всё, что происходило в их дальнейшей жизни, лишь укрепляло эту связь, в конце концов исказив саму природу их чувств.
В этот момент младенец, движимый инстинктом выживания, жадно впитывал исходившее от Асы тепло. Его сердце, никогда прежде не знавшее ласки, тосковало по этому теплу, и колебания чужой ауры улавливались им до последней капли. Жалость и забота, тепло и нежность, сладчайший вкус — пусть Аса вложил в это совсем немного чувств, для малыша, никогда не испытывавшего ничего подобного, это было столь смертельным соблазном, что он жадно возжелал завладеть этим целиком. Именно поэтому, когда Аса опустил его на землю, младенец впал в панику.
Он не хотел, не хотел терять это тепло, идущее от Асы. Он еще не понимал пределов физических сил детского тела Асы и не знал, что тому тоже необходим отдых; всё, что он мог подумать, ощутив себя опущенным на землю — это то, что его бросили.
Когда его оставляла мать, младенец ничего не почувствовал — брошенный было лишь пустым словом, и приближения смерти он тоже не боялся. Но после того, как Аса подарил ему это ослепительное тепло и вселил надежду на выживание, ребенок внезапно расхотел умирать. Он захотел жить и чувствовать тепло, дарованное Асой. И когда Аса совершил действие, истолкованное как предательство, малыш впервые осознал, насколько жестоким может быть слово брошенный.
Нынешний младенец еще не умел преследовать Асу и не мог произнести слова мольбы. Издав звук голосовыми связками, которые с момента рождения еще ни разу не использовались, он заплакал, а его крошечная ручка изо всех сил вцепилась в краешек пальца Асы.
Аса, опустивший ребенка на землю и собиравшийся присесть рядом, внезапно ощутил слабое давление на кончике пальца, ледяное прикосновение, а затем услышал детский плач. Скосив глаза, он встретился взглядом с полными мольбы фиолетовыми глазами младенца, и какое-то мягкое, незнакомое чувство тронуло его сердце.
Именно это нежное касание и превратило ребенка в того, кого Аса взял под свое крыло. Чувства — это столь сложные и необъяснимые вещи: для одних требуется время, а другим достаточно лишь странного повода или какого-то мгновения.
Простите Асу за то, что он не понимал значения младенческого плача: в его жизненном опыте воспитание детей отсутствовало напрочь. Требовать от него понимания того, о чем сигнализирует детский крик, было поистине невозможно, поэтому перед лицом подобной ситуации Аса растерялся. Он не знал, почему ребенок плачет и как его успокоить; от этого плача его разум заволокло паникой, а в растерянности, разумеется, не удавалось сделать ничего путного.
Младенцу же казалось, что его действительно бросили. Эта навязчивая мысль заставила его отчаянно попытаться удержать Асу. Не зная, как именно это сделать, он подчинился знанию, заложенному в него с момента появления самосознания, и применил навык, никоим образом не принадлежавший человеку.
Не надо, не уходи, не бросай меня.
Слова передавались посредством духовной волны — они воспринимались не ушами, а отпечатывались прямо в голове.
Перерождение, новая жизнь — всё это Аса принял с полным спокойствием, но этот странный голос все же заставил его замереть. Бессознательно он принялся искать источник звука, а затем перевел взгляд на младенца в своих руках.
Это ты?! — прозвучал его голос, полный изумления и сомнений.
Младенец осознал, что именно он натворил. Скудные воспоминания и унаследованные знания ставили его на один уровень со взрослыми в плане мышления, хотя по жизненному опыту и эмоциям он оставался младенцем. Знания позволяли ему лишь обладать информацией, но не понимать ее до конца. И в этот миг сочетание незаурядного разума с памятью предков помогло ему уразуметь: то, что он совершил, было неестественным, свойственным лишь чужакам. Вспомнив слова матери, чудовище, и ее исполненные ненависти тон и взгляд — неужели всё это теперь появится и у этого человека?
http://bllate.org/book/27892/3381102
Готово:
