Чжу Цзюньюнь внезапно дернул уголками губ, однако тут же заставил себя успокоиться.
— Пожалуй, забудем об этом, — произнес Чжу Цзюньюнь. — Того, чего просит молодой господин Чэнь, я дать не могу. Лучше всего вовремя остановить убытки.
С самого того момента, как Чэнь Цин переступил порог Поместья Цюй, Чжу Цзюньюнь интуитивно почувствовал это. Он уже давно постиг сотни превращений жизни и смерти, черного и белого, видя всё насквозь. Но стоило ему ощутить ауру Чэнь Цина, как его глаза мгновенно распахнулись: во взгляде по-прежнему плескалась леденящая холодность, за которой последовало мгновенное потрясение.
Кто угодно признал бы, что Чжу Цзюньюнь обладал великой мудростью, но когда человек становится до предела проницательным, в глубине его костей поселяется неукротимая гордыня. Он мог позволить себе смириться с предательством и упреками, но не мог принять того, чтобы из-за этого питать в сердце жгучую, неизбывную ненависть.
Чжу Цзюньюнь неизменно взирал на себя со стороны, словно сторонний наблюдатель: с одной стороны, он не мог сбежать от кровавой боли прошлого, а с другой — жестоко корил самого себя за то, что погряз в ненависти и не способен сделать ни шагу вперед. Сохраняя хладнокровие и самообладание, в глубине души он вел одну за другой незримые партии в этой игре с самим собой.
Он должен был ненавидеть, должен был испытывать отвращение, но во всем нужна мера. Нельзя было позволить этому сбить себя с шага и уронить собственное достоинство. Всё, что по праву должно было принадлежать ему, он непременно получит — но не ради кого-то в этом мире, кто питал к нему ненависть, а по собственному выбору.
В этом и заключался гордый стоический дух Будды: смотреть свысока на всех людей в Поднебесной и даже на самого себя.
Поэтому Чжу Цзюньюнь просто смотрел на Чэнь Цина, стоявшего перед ним из плоти и крови, и хотя в его сердце бушевали гигантские волны, на лице не дрогнул ни единый мускул.
Маленький наследник с абсолютно серьезным видом произвел:
— Братик Чэнь, монах Тяоду будет проводить утренние занятия, он не разрешает кому-либо постороннему находиться рядом.
Чэнь Цин: ???
Это что, то самое, о чем он подумал? Этот ребенок выставляет его за дверь?
Сдается мне, не слишком-то это вежливо, маленький наследник, я ведь только что принес в твой дом сто лянов лекарственных трав.
Цаогу оттолкнулась задними лапами и запрыгнула на плечо Чжу Цзюньюня. Ее глаза сузились в щелочки, испуская зловещий зеленый свет, клыки обнажились, а из горла вырвалось угрожающее рычание. От всего ее существа исходило враждебное намерение, едва ли не жажда убийства.
Чэнь Цин внезапно понял, что в этой комнате, похоже, абсолютно никто ему не рад.
Подобная враждебность казалась совершенно необъяснимой.
По логике вещей, в его манерах не было ничего предосудительного; он прекрасно сознавал собственную красоту, да и происхождение со статусом оставляли желать лучшего разве что в мечтах. Так где же он умудрился нарусть запрет?
Сложив руки в почтительном поклоне, Чэнь Цин произнес:
— Это я был излишне опрометчив. Раз монаху Тяоду неудобно, тогда оставим это.
Чжу Цзюньюнь поднял руку, успокаивая Цаогу, и невозмутимо сказал:
— Судя по лицу молодого господина Чэня, вам уготована богатая и знатная судьба, вот только амбиции ваши слишком высоки, а потому и путь предстоит трудный. Раз сегодня нам выпала судьба встретиться, я подарю вам одну фразу.
Он внезапно поднял глаза, и его острый, пронзительный взгляд пригвоздил Чэнь Цина к месту.
— Если в будущем довелось бы встретиться вновь, советую держаться от меня как можно дальше.
Чэнь Цин без всякой видимой причины почувствовал, как от самых подошв по телу растекается могильный холод, и на мгновение потерял способность двигаться.
Свирепость Чжу Цзюньюня длилась лишь долю секунды: стоило ему снова перевести взгляд, как на его лице вновь застыло беспристрастное выражение. Левой рукой он сделал плавный жест, и фигура Цаогу стремительно вытянулась, превратившись в черную тень, которая медленно обрела плотские очертания. Из воздуха прямо перед ними материализовался Пест, Покоряющий Демонов!
Пест был около восьми цуней в длину и делился на три секции. Его рукоять венчали три лика Будды: один с улыбкой, второй в гневе, третий — со строгим укором. Навершие же представляло собой трехгранный шик. Великое Дао предельно просто — помимо этого, на артефакте не было никаких излишних узоров, однако от него исходило древнее, неподдельное сияние. С первого же взгляда становилось очевидно: перед ними вещь необычайная.
Увидев это, Цюй Цунгу вытаращил глаза так, что они чуть не выпали из орбит, но, стараясь не ударить в грязь лицом, тут же изобразил на лице выражение: я заранее знал, что так будет.
Лицо Чэнь Цина переменилось.
Чжу Цзюньюнь холодно произнес:
— Ваджрный Пестик Подавления Демонов уже признал хозяина и будет следовать за мной во веки веков, неотступно следуя по пятам.
Чэнь Цин наконец всё понял: Чжу Цзюньюнь уже раскусил цель его визита.
Эта сцена казалась неизбежно нелепой и унылой. Их давние обиды тянулись целой чередой прошлых жизней, а теперь, встретившись спустя века, они стали даже хуже, чем чужие люди.
Все дрязги и обиды в этом мире суетятся и толпятся лишь ради выгоды — приходят ради выгоды да уходят ради нее же.
Чэнь Цин проявил редкое благоразумие и, низко поклонившись, четко чеканил слова:
— Я покидаю вас.
Чжу Цзюньюнь взмахнул рукавом и отвернулся, скрывая источаемый им леденящий холод.
Цюй Цунгу проводил гостя до самых дверей, немного помедлил, а затем подошел к Чжу Цзюньюню, глядя на пест, зажатый в его руке.
Чжу Цзюньюнь же улыбнулся, взял мальчика за руку и вложил Пест, Покоряющий Демонов прямо в его ладонь.
Цюй Цунгу вцепился в его рукав и, с тревожным выражением на лице, окликнул:
— Братик.
Этот ребенок был до удивления чутким и склонным к размышлениям.
Чжу Цзюньюнь легонько ущипнул его за щеку — без всякого нажима, наблюдая, как на пухлой щечкЕ собралась складочка кожи, выглядевшая на удивление мило и послушно.
Цюй Цунгу улыбнулся ему в ответ и произнес:
— Братик, это Цаогу превратилась? Какая она сильная. — Из-за того, что щека была зажата в пальцах, выговаривать слова получалось не очень четко, и речь его звучала так, будто он шепелявил.
— Да, — Чжу Цзюньюнь разжал пальцы и с улыбкой добавил. — Можешь велеть ей принять прежний облик.
Цюй Цунгу широко распахнул глаза:
— Она слышит, что я говорю?
— Слышит, — подтвердил Чжу Цзюньюнь.
Он накрыл руку Цюй Цунгу своей, заставляя его коснуться песта, и направил циркуляцию истинной ци прямо в тело артефакта, произнеся:
— Можешь приказать ей обрести истинную форму.
Цюй Цунгу с трепетом наблюдал за сиянием, струившимся в его собственной руке, его дыхание даже слегка участилось, и он выпалил:
— Вернись — вернись в прежний вид.
А потом поспешно добавил:
— Пожалуйста.
Наверное, испугавшись, что его тон прозвучал недостаточно вежливо, он поспешил прилепить эту приговорку в самом конце.
Вспышка света брызнула из его рук, пест исчез, а на его месте возник сгусток черной тени, который в воздухе распластался силуэтом маленького волчонка. Стоило ему опуститься на землю, как перед ними снова предстала Цаогу.
Цюй Цунгу испытал трепет и глубокое потрясение, его картина мира буквально перевернулась с ног на голову.
Чжу Цзюньюнь улыбнулся:
— Иди поиграй.
Цюй Цунгу оглянулся на него, а затем перевел взгляд на Цаогу.
Но Цаогу лишь оттолкнулась задними лапами и с ловкой грацией взлетела на его плечо, после чего замерла неподвижно.
Цюй Цунгу был поражен до глубины души.
Раньше Цаогу ведь почти не обращала на него внимания.
Чжу Цзюньюнь протянул руки и потрепал каждого по макушке, улыбаясь:
— Цаогу очень к тебе привязалась, она ведь не подпускает к себе кого попало.
С чего бы духовном артефакту без причины выказывать кому-то такую благосклонность? Это уже было проявлением величайшего уважения.
В конце концов, он изо дня в день возился с ней, развлекая словно капризного ребенка.
Цюй Цунгу мгновенно, легко и просто возгордился и расцвел от счастья, причем это чувство радости удерживалось в его сердце невероятно долго.
Настолько долго, что прошло время, пока в Поместье Цюй наконец не сняли карантин, и домочадцам не позволили свободно выходить наружу свирепствовавшая несколько месяцев моровая язва унесла жизни многих людей в знойные летние дни, но еще большему числу удалось выжить.
Цюй Цунгу, приподняв подол халата, вихрем несся по длинной галерее, с грохотом распахнул дверь и тревожно закричал:
— Цаогу, где Цаогу?!
В комнате никого не оказалось. Тогда Цюй Цунгу выбежал во двор и заорал во весь голос:
— Цаогу!
Молодой волчонок молнией несся по черепичной крыше вдалеке, его лапы словно касались ветра, и он напрямую бросился к Цюй Цунгу. Устремив на мальчика темно-зеленые глаза, зверь молча ждал объяснений, зачем его потревожили.
Цюй Цунгу в панике выпалил:
— Братик! Пойди скорее проверишь братика!
Услышав, что с Чжу Цзюньюнем что-то не так, Цаогу без лишних слов развернулась и рванула с места, превратившись в росчерк черного света, который мгновенно растворился в воздухе. Цюй Цунгу бросился следом вприпрыжку, а развевающиеся полы его одеяний рассыпали за ним целый шлейф.
Накануне был день отмены запретов, и Цюй Цунгу так хотел пойти погулять, но ему было стыдно снова заикнуться об этом. Мучившись весь день сомнениями и просидев до самого вечера за зубрежкой книг, он уже почти отчаялся, как вдруг Чжу Цзюньюнь сам неожиданно предложил составить ему компанию и прогуляться.
Поэтому сегодня Цюй Цунгу даже не планировал садиться за книги. Проснувшись чуть позже обычного, он направился в родовой храм, но когда добрался туда, то увидел, что Чжу Цзюньюнь, весь покрытый потом, парит в воздухе. Лицо его исказилось от сдерживаемой боли, а на любые оклики он не реагировал.
Растерянный и не знающий, к кому обратиться за помощью, мальчик мог лишь броситься на поиски Цаогу.
На самом деле ничего страшного не происходило: Чжу Цзюньюнь просто оказался на пороге прорыва. Слишком высокая скорость культивации застала его врасплох, оставив мало времени на подготовку. К тому же при столь бешеном темпе совершенствования внутренняя энергия не успевала накапливаться естественным путем, из-за чего его прорыв разительно отличался от чужих и таил в себе немалую опасность.
Цаогу приземлилась на пол и изрыгнула потоки истинной ци, которые мгновенно заполнили всю комнату, беря Чжу Цзюньюня под защиту.
Черная истинная ци бурлила и клубилась в помещении, окутывая Чжу Цзюньюня плотным коконом. Его лицо было холодным и суровым, губы крепко сжаты, а длинные волосы рассыпались по спине под напором потоков воздуха — он выглядел совсем не как смертный.
Цюй Цунгу прибежал с раскрасневшимся от бега лицом, тяжело дыша, добежал до дверей, поднял глаза и замер на месте, будучи напуганным до полусмерти.
Неужели они небожители?
Оцепенев всего на мгновение, он тут же пришел в себя и инстинктивно оглянулся назад: во дворе было абсолютно пусто, никто не проходил мимо. Цюй Цунгу поспешно отступил назад и прикрыл дверь, пряча от посторонних глаз творящееся внутри потустороннее зрелище.
Его сердце бешено колотилось. Цюй Цунгу похлопал себя по груди и зашептал вполголоса:
— Ничего страшного, ничего страшного.
Не простояв снаружи и половины часа, он окончательно потерял терпение. Внутри не раздавалось ни звука — казалось, там вообще никого нет. Цюй Цунгу сглотнул слюну, слюнявя палец, проткнул им крошечную дырочку в бумажной оконной перегородке и вытаращил глаз, пытаясь заглянуть внутрь. Ему было страшно смотреть, но жгучее любопытство пересиливало, поэтому он прищуривал один глаз, пытаясь себя обмануть.
Чжу Цзюньюнь сидел в той же позе, что и перед его уходом, вот только Цаогу уже опустилась ему на колени и прикрыла глаза, дремля. Словно почувствовав на себе взгляд Цюй Цунгу, зверь внезапно распахнул свои потусторонние зеленые глаза и встретился с ним взглядом.
Сам не зная почему, Цюй Цунгу инстинктивно тут же отпрянул.
До чего же жутко.
Он снова присел на корточки на ступеньках, спрятал голову в колени и принялся раскачиваться из стороны в сторону.
А-а-а-а-а, да что же это такое.
Цюй Цунгу резко выпрямился с каменным выражением лица и ущипнул себя за руку.
Больно.
Затем он снова медленно уткнулся лицом в колени.
А-а-а-а-а, да что же это такое.
Его подол кто-то легонько дернул. Цюй Цунгу замер всем телом и с окоченевшим видом поднял голову.
Цаогу сидела на корточках у самых его ног — оставалось лишь гадать, когда именно она успела выскользнуть наружу.
Цюй Цунгу неуверенно протянул руку и, заметив, что зверь не отстраняется, опустил ладони, погладив ее по голове.
— Что вы там делаете? — с трепетом в голосе спросил Цюй Цунгу. — Так страшно. Это и есть культивация?
— Братик ведь не пострадает?
Цаогу крайне милостиво протянула лапу и положила ее мальчику на колено, словно выражая утешение.
Цюй Цунгу был поражен до глубины души.
Этот ребенок не отличался коварством и обладал короткой памятью, поэтому моментально выбросил из головы все тревожные мысли. Он подхватил Цаогу на руки, прижал к груди и принялся мять мягкие щечки со словами:
— Как же сильно ты мне нравишься.
Цаогу снова свернулась калачиком у него на коленях и прикрыла глаза, погружаясь в отдых.
Тогда Цюй Цунгу уже не смел шевельнуться. Лишь изредка он легонько поглаживал ее шерстку, продолжая тихо и мирно сидеть в ожидании за дверью.
Время от времени мимо проходили слуги и, улыбаясь, бросали ему:
— Молодой господин, чего это вы уселись перед дверью? Смотрите, как бы хозяйка не увидела.
Маленький наследник с важным видом делал им знак замолчать, прикладывая палец к губам, и указывал на спящего на его коленях волчонка, жестом призывая не шуметь.
Впрочем, высидеть долго он не смог. Солнце пригревало на удивление тепло, на коленях лежал мягкий пушистый комочек, и вскоре мальчика сморил сон — он начал клевать носом и в какой-то момент резко завалился назад.
Однако пара мозолистых, узловатых рук сзади надежно подхватила его.
Цюй Цунгу испуганно вздрогнул и проснулся. От этого резкого движения проснулась и Цаогу, которая единым прыжком взлетела прямо на плечо Чжу Цзюньюня.
http://bllate.org/book/27804/3372800
Готово:
