Готовый перевод Twisted Bones / Крылья падшего: Искаженная кость: Глава 11

Спиной к Даниэлю Гальвин осторожно закусил губу (когда Гальвин нервничал, он всегда невольно прикусывал губу, но подобное поведение, не соответствовавшее чертам Ангела, было строго-настрого запрещено Даниэлем и его матерью), заставляя себя сосредоточиться.

Он вовсе не хотел думать о том... что с ним будет, если он всё испортит.

Ох, небеса, только не думать об этом...

Гальвин опустил взгляд, избегая глаз Красного Олена, глубоко вздохнул и продолжил монотонно, слово за словом зачитывать свою роль, словно нисколько не пугался странностей Красного Олена.

«Если кто согрешит, то мы имеем ходатая пред Отцом, Иисуса Христа, праведника; Он есть умилостивление за грехи наши». Иными словами, если ты искренне раскаиваешься, от всего сердца сожалеешь о содеянных грехах и исповедуешься в них, ты можешь явить Богу свое искреннее раскаяние, признать вину и испытать боль за свои злодеяния, тогда...

«Я очень раскаиваюсь».

Красный Олен перервал Гальвина.

«Я раскаиваюсь сильнее, чем когда-либо в жизни, я безумно, безумно раскаиваюсь».

Глаза Красного Олена покраснели, спина согнлась, голосовые связки напряглись, и слова прозвучали на редкость хрипло.

Эмоции, которые он изливал наружу, были искренними донельзя.

Он еще никогда так сильно не жалел о своем поступке — его не должны были поймать, он не должен был позволить себе опуститься до столь жалкого состояния ради банального развлечения. Если бы только можно было, Красный Олен поклялся бы, что явится перед своим Ангелом в самом достойном виде, а не в оранжевой тюремной робе, с сальными волосами — о боже, перед тем как вывести из камеры, ему даже не дали умыть лицо.

При одной этой мысли Красный Олен испытывал жгучее досаду, а его щеки заливались краской от сильнейшего стыда.

Стоит признать, сейчас Красный Олен и впрямь выглядел так, будто искренне раскаивается в содеянном, но почему-то, глядя на него, Гальвину хотелось лишь одного — держаться от этого человека как можно дальше.

Это давящее чувство, словно забродившее тесто, начинало разрастаться по всей комнате.

«Исповедь не означает, что ты можешь искупить свои грехи. Я прощу тебя от имени Бога, заблудшая овца, но прощение даруется тебе лишь потому, что Бог желает твоего возвращения к Нему через покаяние...»

Красный Олен, заглушаемый бесстрастным и торопливым бубнежом Гальвина, медленно опустился на колени у металлической решетки.

Нижняя часть сплошной железной двери скрывала его уродливую, плохо сидящую тюремную робу.

«Я ненавижу свой грех».

С полной искренностью произнес Красный Олен.

«Я оскорбил тебя...» Его взгляд был прикован прямо к Гальвину, и внезапно тот заметил, что при таком освещении цвет зрачков собеседника изменился — теперь они напоминали бледно-зеленые стеклянные шарики. «Я просто ужасен, да, я отягощен тяжкими грехами».

Убийца мучительно повторял эти слова, чувствуя, как его роба и неумытое лицо — да и нечесанная прическа в придачу — жгут его тело, словно пламя самого ада.

Он не удержался и закрыл лицо руками, оставив лишь щель между тонкими, сильными пальцами, из которой продолжал смотреть наружу, и взгляд его не отрывался от Гальвина ни на секунду.

Его глаза пугающе ярко горели.

Странное поведение Красного Олена на мгновение парализовало Гальвина: молитва, глубоко заученная благодаря многократному повторению, рассыпалась на части, словно песчаный замок под ударами волн. Его речь стала запинающейся, и после того, как он уже в третий раз подряд повторил концовку одной и той же фразы, до его слуха донеслось тихое фырканье.

Это было предупреждение от Даниэля Райта.

Гальвин почувствовал, как его крылья снова приподнялись, а всю спину будто усыпало тысячей тончайших стеклянных иголок. Собравшись с силами, он приоткрыл рот и произнес слово: «Бог».

Что там шло дальше?

Гальвин так и застыл на месте с полуоткрытым ртом, паника подступила к самому горлу, и он почувствовал, как холодный пот на лбу сливается в капли и медленно стекает по виску.

Следующая фраза...

Следующая...

В голове образовалась абсолютная пустота.

Ему показалось, что на него устремился взгляд Даниэля — тот самый взгляд, от которого его тело напрягалось на физиологическом уровне, и от этого спина заболела еще сильнее.

«Я умоляю тебя о прощении».

Красный Олен сам подхватил оборванную фразу Гальвина. На секунду он бросил быстрый взгляд в сторону Даниэля Райта, и в его светлых зрачках отразилось лицо того мужчины. Даниэль Райт внезапно вздрогнул и, нахмурившись, перевел внимание с Гальвина на Красного Олена.

Это тот человек смотрел на него? Даниэль не был до конца уверен. Когда он взглянул на Красного Олена, тот уже благоговейно прижался лбом к железной двери изолятора.

Элегантный голос молодого мужчины эхом разносился по холодной комнате.

«Я знаю, что совершил тяжкий, непростительный грех».

Брови Даниэля Райта сошлись еще круче... Он не был уверен, разговаривал ли Красный Олен в таком ключе раньше.

Когда Красный Олен говорил, его интонации приобретали странную изысканность. Голос был переполнен заботой, каждый слог обладал особым ритмом, напоминающим томное признание в любви. Да, Красный Олен принес последнюю исповедь Гальвину, но его сияющий взгляд в сочетании с этой специфической манерой речи превращал происходящее в тошнотворный, приторный флирт.

Даниэль бессознательно скривил губы, и пластиковый корпус видеокамеры тихо щелкнул под внезапно усилившимся нажимом пальцев. Словно маленькая ядовитая змейка вползла в сердце Даниэля Райта, и он резко бросил Гальвину:

— Время на исходе, проводи обряд отпущения грехов.

http://bllate.org/book/26410/3161014