Тан Соянь никогда не говорил о подобном в присутствии посторонних, даже если собеседник был близким другом. Тан Нин несколько раз прилюдно срывал на Тан Сояне злость и вел себя не слишком разумно. Чэнь Линь не одобрял подобного поведения: в душе он был убежденным сторонником традиционного макизма — дома можно выяснять отношения как угодно, но на людях нельзя ронять лицо.
Тан Соянь не собирался обсуждать Тан Нина за его спиной, он не делал этого раньше и не собирался начинать теперь. Поэтому он лишь произнес:
— Можем мы перестать обговаривать эту тему? Если я не залью тебе рот смолой, похоже, ты не заткнешься.
Чэнь Линь тоже понимал, когда нужно вовремя остановиться, и, прекратив разговор о Тан Нине, перешел к делу.
Он хотел, чтобы Тан Соянь числился у него в клинике и каждую неделю уделял один день приемам пациентов.
Об этом он заводил речь уже далеко не в первый раз, и Тан Соянь посмотрел на него:
— По-твоему, у меня есть свободное время?
— Есть! Думаешь, я не знаю, что по субботам и воскресеньям у тебя нет дежурств? — Чэнь Линь изучил график Тан Сояня вдоль и поперек.
— Нет дежурств? — Тан Соянь усмехнулся. — В эту субботу у меня две операции, а на воскресенье запланировано четыре. Отсутствие дежурства — это лишь теория. Ты что, первый день врачом работаешь? Мне тебе это объяснять?
— Меня это не волнует, — Чэнь Линь включил режим наглого вымогательства. — Мне нужно твое имя на вывеске. Нет времени — можешь не приезжать, хоть раз в месяц появляйся, я просто хочу, чтобы там значились эти три иероглифа: Тан Соянь.
Тан Соянь почувствовал себя совершенно беспомощным:
— Хороших врачей кругом полно, почему ты привязался именно к моему имени?
— Вот еще! Разве ты мне не брат? Знаешь, сколько профессоров наперебой рвутся ко мне? Я предлагаю тебе долю в бизнесе за то, чтобы ты просто числился у нас, а ты ломаешься. Скажи, братец, у тебя мозги заржавели, что ли?
В конце концов Тан Соянь так и не дал согласия.
У него действительно не было ни времени, ни сил распыляться и курировать еще одно направление в клинике Чэнь Линя. Если же совсем ничего там не делать, получалось бы, что он просто пользуется именем Чэнь Линя в корыстных целях, чистясь лишь на бумаге. К тому же имя нельзя раздавать налево и направо. У Чэнь Линя, конечно, все было в порядке, но раз уж тот открыл клинику, то из-за разного уровня квалификации остальных врачей невозможно было давать стопроцентные гарантии. В случае врачебной ошибки все шишки полетят на того, чье имя громче всех светится на вывеске. Тан Соянь не собирался участвовать в управлении и брать на себя подобную ответственность.
С какой стороны ни посмотри, Тан Соянь не мог на это согласиться. И дело было вовсе не в заржавевших мозгах — как раз таки его рассудок оставался предельно ясным.
Тан Соянь появился в больнице еще до шести утра — консилиум нужно было закончить до начала обхода, но Старший Сюй прибыл туда даже раньше него.
Всего набралось шесть карт для консилиума, и каждая — сложнее предыдущей. У дверей толпились родственники: каждый нервно и встревоженно мерил коридор шагами, каждый старался занять самое выгодное место, чтобы первыми узнать результаты, как только врачи выйдут.
Вчерашний случай с атрофией глазного яблока оказался не самым тяжелым на сегодня. Хуже всего обстояло дело у пациента с опухолью головного мозга, сдавливающей зрительный нерв, у которого назофарингеальная карцинома проросла в кровеносные сосуды, что сопровождалось кровотечением из глаз.
Сначала пациент обратился в офтальмологическую скорую, оттуда его перевели в нейрохирургию, а сегодня снова отправляют в ЛОР-отделение. Нетрудно было представить всю глубину отчаяния пациента и его родных, которых больничные отделения гоняли туда-сюда, как мячики для пинг-понга. И тем не менее, офтальмология действительно ничем не могла помочь. Глазные симптомы являлись лишь внешним проявлением опухолей мозга и носоглотки, и врачи-офтальмологи были бессильны. Они не могли провести операцию на зрительном нерве и не могли остановить кровотечение, вызванное раком носоглотки.
Сегодняшний консилиум не мог принести новых надежд этим отчаявшимся семьям.
У Тан Сояня на этой неделе был крайне плотный график, каждый день расписан под несколько операций. Поскольку вскоре ему предстояло возглавить выездную медицинскую бригаду, со следующей недели он прекращал прием новых хирургических больных.
Многие пациенты месяцами ждали своей очереди и больничной койки только ради того, чтобы операцию им провел именно Тан Соянь. Поэтому перед отъездом необходимо было провести те операции, откладывать которые состояние здоровья уже не позволяло. Хронические болезни глаз и не самые сложные вмешательства больница перепоручит другим врачам, а те пациенты, кто настаивал на ожидании именно у Тан Сояня и чье состояние позволяло выждать, могли оставаться в очереди.
Старшекласснику с атрофией глазного яблока в итоге все же сделали витрэктомию. В ожидании наркоза перед операцией парень тихо сказал Тан Сояню:
— Доктор Тан, когда-то я тоже мечтал в будущем стать врачом.
Тан Соянь издал утвердительное «мгм» и произнес:
— Я слышал, у тебя отличная успеваемость.
— И правда хорошая, на пробных экзаменах я набрал шестьсот сорок баллов. Теперь, когда он говорил об этом, его голос звучал уже немного спокойнее. — Моим приоритетом был медицинский университет, на пробниках я немного оплошал, но баллов должно хватить.
Тан Соянь слегка улыбнулся, его тон был непринужденным:
— Значит, ты набрал больше, чем я в свое время.
Парень, судя по всему, тоже хотел улыбнуться, но из-за напряжения или стремления максимально бережно отнестись к операции его лицо оставалось почти неподвижным.
— Наверное, я больше не смогу стать врачом, — проговорил парень. — Я больше не смогу стать врачом.
Тан Соянь ответил:
— Сможешь.
Мальчик все же изобразил нечто похожее на улыбку: уголки его рта едва заметно дрогнули внутрь, хотя снаружи этого было почти не разглядеть.
— Я уже со всем смирился, вам не нужно меня утешать. Скоро я совсем ослеплю.
Лицо мальчика было закрыто стерильной салфеткой, открытым оставался только оперируемый глаз. Убедившись, что анестезия подействовала, Тан Соянь спросил его:
— Каким врачом ты хотел стать?
— Не знаю, я не думал об этом подробно. Быть врачом — это уже здорово, — говорил мальчик из-под салфетки, едва шевеля губами, его движения были минимальными.
Тан Соянь мягко произнес:
— Я сказал, что сможешь — значит, сможешь. Обсудим этот вопрос после операции. Я знаю множество сильных слабовидящих людей, и ты круче каждого из них — они на пробных экзаменах даже шестьсот сорок баллов не набирали.
Его голос звучал легко, с едва уловимой веселой ноткой, словно они беседовали о чем-то самом обыденном во время приятной прогулки. Изначально парень сильно нервничал, ведь после этой операции его глаза уже не оставляли никаких надежд на исцеление. Но несколько фраз Тан Сояня волшебным образом успокоили его.
Во время операции требовалось время от времени проверять состояние пациента и снимать напряжение, поэтому Тан Соянь в процессе работы изредка обращался к нему, прося ответить на вопросы. Мальчик реагировал отлично и от начала до конца вел себя предельно послушно. Под конец действие наркоза стало ослабевать, и он тихонько произнес:
— Доктор Тан, мне кажется, стало немного больно.
Стоявший рядом анестезиолог капнул ему капли, а Тан Соянь успокоил:
— Скоро все закончится, потерпи еще немного.
— Угу. Парень внезапно спросил: — Доктор Тан, а как вы выглядите?
Вводя иглу для закачивания силиконового масла, Тан Соянь тихо отозвался:
— М?
Мальчик сказал:
— Я же не видел вас. Как вы выглядите?
— Я-то? — Тан Соянь извлек иглу и с улыбкой ответил: — Во всяком случае, черты лица вполне правильные.
Стоявшая рядом молодая операционная сестра вставила слово:
— Доктор Тан — самый красивый врач в нашей больнице, это всеобщее признание.
Мальчик вздохнул:
— Эх, раз я этого не видел, как обидно.
Операция подходила к концу, от Тан Сояня больше не требовалось активных действий. Стоя рядом, он произнес:
— Чего тут жалеть? Завтра во время утреннего обхода я дам тебе потрогать мое лицо — нащупаешь брови и переносицу, сразу поймешь, насколько я хорош собой.
Все вокруг рассмеялись, и мальчик тоже искренне усмехнулся: голос и интонации Тан Сояня были настолько мягкими, что приносили удивительное спокойствие и уверенность. Операция завершилась без лишних эмоций — тихо, спокойно и гладко.
— Да чего ждать завтрашнего обхода? Может, дашь ему пощупать прямо сейчас, как только закончим? — с улыбкой предложил анестезиолог.
— Сегодня нельзя, у него ладони вспотели после операции, я не позволю ему трогать мое лицо, — покачал головой Тан Соянь.
В смешке мальчика проскользнуло смущение:
— У меня и правда все руки в поте, ладони совершенно мокрые.
— Еще бы, столько страха и боли, — отозвался Тан Соянь.
Мальчик удивился:
— Вы знали, что мне больно?
Тан Соянь глухо и увесисто подтвердил:
— Знал. Я знал, что тебе больно.
— Больно? — Тао Сяодун присел на корточки, разглядывая ноги брата.
Ресницы Тао Хуайнаня слегка подрагивали:
— Не больно.
Тао Сяодун промокнул царапины медицинской ватой, но Тао Хуайнань даже не пикнул.
— Брат Ку снова будет беситься, — Тао Сяодун даже испытал злорадное удовольствие. Скрестив ноги прямо на ковре, он принялся обрабатывать сплошную полосу мелких царапин на голени Тао Хуайнаня.
— Он уже побесился, он на меня сердится, — улыбнулся Тао Хуайнань. — У Брата Ку характер по-прежнему ужасный, разозлился так... Эх, я его до того довел, что на человека стал не похож.
Тао Сяодун щелкнул его по колену:
— Хватит над ним издеваться.
— Да как я смею? — горько усмехнулся Тао Хуайнань. — Стоит мне чуть-чуть огрызнуться, как он тут же сбегает и бросает меня.
— И куда он делся? — спросил Тао Сяодун.
— Не знаю, ушел. — Тао Хуайнань постучал пальцем по своей здоровой ноге, задумчиво протянув: — Вернется он сегодня вечером?
Тао Сяодун усмехнулся:
— Откуда мне знать.
Тао Хуайнань снова вздохнул:
— Такой вспыльчивый.
Эти двое с детства были неразлучны. Его младший брат вовсе не был паинькой: внешне послушный, на деле он походил на маленького лисенка. Чи Чэн же отличался жестким характером и крутым нравом как снаружи, так и изнутри. Оба младших были с упрямым характером, и ни один из них никогда не уступал другому.
Чи Чэн вернулся в десять вечера. Тао Сяодун и Тао Хуайнань сидели по разные стороны дивана, причем ноги Тао Хуайнаня, обмотанные плотным слоем марли, были закинуты на спинку дивана.
Чи Чэн замер на пороге. Не успев даже полностью скинуть обувь, он рявкнул:
— Что с твоими ногами?
Тао Хуайнань лежал на диване и невозмутимо сообщил:
— Охромел.
Чи Чэн переводил взгляд с одного на другого, мысленно усмехнулся, но промолчал, храня молчание.
Чи Чэн подлетел к нему. Не смея прикасаться к травмированной ноге, он сверху вниз вглядывался в лицо Тао Хуайнаня, и выражение его лица было пугающе мрачным:
— Как ты это умудрился? Что вообще произошло?
Тао Хуайнань поднял лицо в направлении его голоса. Видя, что тот сейчас буквально лопнет от злости, он протянул руку и похлопал Чи Чэна по плечу:
— Упал. Кубарем скатился по лестнице, пролетел четыре ступени, но ноги целы, клянусь, целы.
Чи Чэн молчал, не сводя с него напряженного взгляда, его челюсти были крепко сжаты.
Тао Хуайнань снова похлопал его по руке:
— Правда не хромаю.
Грудь Чи Чэна тяжело вздымалась. Тао Сяодун, пронаблюдав за этой картиной пару минут и решив, что пора заняться делом, сгладил углы:
— Хватит дуться, Брат Ку, выдохни.
Тао Хуайнань повернулся на голос брата:
— Да кто тут дуется? Мы с Братом Ку прекрасно ладим.
Тао Сяодун усмехнулся и поднялся с дивана — пора было идти в душ. В шестнадцать-семнадцать лет они еще оставались детьми, и у обоих были детские характеры.
Хотя эти двое росли вместе, они частенько ссорились, но Тао Сяодун практически никогда не вмешивался в их стычки. В последние годы стало полегче, а вот когда они были совсем малышнями, Чи Чэн постоянно дрался в школе, однако Тао Сяодун ни разу не отчитал его, независимо от того, был тот виноват или нет.
Он умел баловать детей, особенно собственных. В этом плане Тао Сяодун был мягкосердечным и не отличался особой строгостью.
Но это вовсе не означало, что он был бесконфликтным человеком. У него никогда не наблюдалось избытка вселенской любви, и к чужим детям он всегда относился довольно холодно.
В тот день Тао Сяодун в очередной раз отклонил предложение, которое со стороны казалось сущим пустяком. Кто-то из клиентов тату-салона анонимно слил это в сеть, и Тао Сяодун снова подвергся волне насмешек в интернете.
Один студент был преданным фанатом Тао Сяодуна, следившим за его творчеством уже два года. Парень подписался на аккаунты студии в соцсетях и неизменно с восторгом репостил любые работы Тао Сяодуна. Учившийся на художественном факультете студент неизменно называл Тао Сяодуна не иначе как моим богом Дуном.
Он уже несколько раз консультировался с Хуань Гэ, и тот неизменно озвучивал ему расценки. Но в один прекрасный день статус «печатает сообщение» висел у студента очень долго, после чего он наконец выдавил вопрос:
— А в студии бывают акции? Ну, скидки там всякие?
Хуань Гэ ответил, что нет.
Собеседник бросил короткое «понял», после чего долго не давал о себе знать. Пятизначный ценник Тао Сяодуна за один час работы был неподчиненной роскошью для обычного студента.
Накануне парень снова объявился с тем же вопросом, и история повторилась: Хуань Гэ назвал примерную стоимость, и на этом диалог заглох.
Услышав об этом, Хуан Ида только хмыкнул:
— Раз парню так нравится, взял бы да набил ему бесплатно, не разорился бы, жалко что ли.
Хуань Гэ покосился на Тао Сяодуна и не посмел подать голос. Их босс Дун обычно не округлял даже копейки, а с шестизначных эскизов не скидывал и пары тысяч, из-за чего в интернете Тао Сяодуна часто называли прижимистым и мелочным скрягой. И хотя эскиз, который хотел студент, был небольшим, заставить их босса работать бесплатно — об этом нечего было и думать.
Тао Сяодун и впрямь отказал, задав встречный вопрос:
— С какой стати я должен делать это бесплатно?
Хуан Ида снова вздохнул:
— Подумаешь, перед пацаном носом крутишь.
Тао Сяодун покачал головой:
— Мой эскиз стоит ровно столько, сколько стоит, ни единым юанем меньше.
В таких вопросах Тао Сяодун никогда не шел на уступки: раз сказал нет, значит, действительно нет.
Тогда Хуан Ида с улыбкой бросил Хуань Гэ:
— Ладно, забей, твой босс Дун не согласен.
Из-за этой истории Тао Сяодуна снова подняли на смех в профессиональных кругах, припоминая ему давнюю репутацию скряги: надо же было угораздить фанатеть именно от работ Тао Сяодуна, от которого за версту разит пачками банкнот.
Хуань Гэ кипел от злости, ему было больно видеть, как его босса полощут в интернете.
Заметив, что парень сидит с закрытыми от гнева глазами, Тао Сяодун потрепал его по макушке. Хуань Гэ поднял голову, и Тао Сяодун поинтересовался:
— Чего это у тебя такое выразительное лицо?
Задрав голову на Тао Сяодуна, Хуань Гэ обиженно протянул:
— Босс Дун, они вас ругают.
Тао Сяодун невольно рассмеялся:
— Так не читай, делов-то.
Хуань Гэ поморщился:
— Но я же не могу удержаться!
Тао Сяодун слегка потрепал его за голову и небрежно бросил:
— Ну смотри тогда. Посмотришь — и забудешь, из-за этого еще нервы тратить.
Хуан Ида ворчал, что Тао Сяодун совершенно не умеет создавать себе имидж — стоило лишь сделать пару простых вещей, чтобы заслужить похвалу, а он нарочно лез под шквал критики. Сколько там той работы с эскизом для пацана, не стоило оно таких споров.
Тао Сяодун ответил спокойно и рассудительно:
— С какой радости? Я же не благотворительный фонд.
http://bllate.org/book/26166/3133183
Готово:
