Эти слова Шэнь Сюэмей говорила мне, казалось, очень-очень давно. Она твердила, что Шэнь Пинсун портит людям жизнь — портит жизнь им обоим, портит жизнь и мне.
Тогда Шэнь Пинсун стоял тут же рядом и слушал. Он так сильно сжимал кулаки, что на тыльной сторонах ладоней вздулись вены, но упорно молчал, не произнося ни слова.
Я говорила ей всё это, а он отвечал… Ох… «Ты не женишься, тебе незачем жениться…» — Шэнь Сюэмей потёрла лицо, и на её морщинистом лице проступило раскаяние. — Он говорил, что ты его парень… Ой-ёй, разве так можно! Я столько времени растила его, а ударила-то всего пару раз! Я не хотела бить младшего брата, но он! Но он… Эх!
Морщины покрывали не только её лицо, но и шею, которая подёргивалась, когда она говорила. В порыве волнения она впилась пальцами в мои руки:
Сяо Ань, неужели ты не понимаешь… Тогда слова звучали жестоко… Но я ведь правда не знала, что сказать… Сяо Пинсун ушел, а ты больше не возвращался… Куда мне еще было девать эти слова, кому их сказать?!
Шэнь Пинсун никогда не говорил мне об этом. Лишь в один прекрасный день он вдруг обронил:
Старшая сестра узнала.
Узнав об этом, я постоянно жил в страхе, чувствуя себя так, будто посягнул на чужой огород.
Позже, когда на китайский Новый год я съездил туда один, Шэнь Сюэмей смотрела на меня с таким откровенным отвращением и неприязнью, что даже не ответила на мое приветствие — она просто уставилась на меня неподвижным, тяжелым взглядом. Не двигаясь и не говоря ни слова.
Не прошло и полдня, как мы с Шэнь Пинсуном вернулись в город.
В зимней съемной квартире не было отопления. Мы лежали на кровати, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться: вспыльчивая Шэнь Сюэмей вырастила эмоционально уравновешенного Шэнь Пинсуна. Не знаю, сколько дней прошло после разоблачения, прежде чем Шэнь Пинсун бросил мне одну лишь фразу:
Старшая сестра больше не пускает меня домой.
Шэнь Сюэмей отреклась от него. Произнося это, Шэнь Пинсун выглядел таким одиноким и снова сжался в комочек, до безумия жалким, словно во всем мире не осталось ни одного места, где его согласны принять.
У меня плохо получалось утешать людей, я мог лишь покрепче обнять его и тихонько пообещать:
Я разрешаю тебе поехать домой.
Слабость Шэнь Пинсуна была крошечной. Он обмолвился, что Шэнь Сюэмей не пускает его домой, но так и не рассказал, что именно она ему говорила и что делала.
Выговорившись, Шэнь Сюэмей горько зарыдала, обхватила мои руки ладонями и зашлась в безмолвных рыданиях.
Ей было невыносимо больно оттого, что ее младший брат оказался уродцем. На самом деле Шэнь Пинсун вовсе не был таким — он изменился лишь потому, что слишком много учился.
Я не мог винить Шэнь Сюэмей за всё, что она говорила мне или Шэнь Пинсуну. Ведь в конечном счете грешником был я.
Утром состоялись похороны У Яоцзуна — по самым традиционным деревенским обычаям, в земле, без кремации. Автокран с раскачкой опустил черный деревянный гроб в земляную яму, и поднявшийся вихрь пыли засыпал цветной пеленой всю не догоревшую до конца бумагу.
Шэнь Сюэмей с оцепенелым выражением лица стояла в стороне. Она не плакала, ничего не говорила, а просто молча смотрела. И лишь когда яму засыпали землей, опустила голову и обронила:
Вечером сожгите немного и для Сяо Пинсуна.
Днём в деревне устроили поминальный пир. Шэнь Сюэмей плохо себя чувствовала, но всё же пила — выпила очень много.
Ло Цуйцуй помогла ей дойти до комнаты со слабым, худеньким телом в поддержке. Я сидел за главным столом, глядя на протянутые со всех сторон согбенные, покрытые мозолями руки с чарками вина, выпил стоявшую передо мной воду и поднялся из-за стола.
Наверное, я не пил алкоголь. Это был чай, но меня всё равно качало, перед глазами всё расплывалось, и ноги не слушались.
Галлюцинация помогла мне добраться до дивана в гостиной. Сквозь туманную пелену я смотрел на лицо Шэнь Пинсуна, мои пальцы согнулись, но прежде чем я успел хоть как-то отреагировать, из-за спины внезапно раздался голос:
Дядя Чэнь?
Ло Цуйцуй с любопытством спросила:
Почему это вы руку протянули? Достать что-то нужно? Я помогу.
Я убрал руку, застывшую в воздухе. Перекинувшись с Ло Цуйцуй парами фраз, я вышел на улицу посмотреть на остальных.
Время поджимало, пора было собираться в дорогу. Я зашел в дальнюю комнату, чтобы забрать свои вещи, и к своему удивлению обнаружил, что Шэнь Сюэмей вовсе не спит: сгорбившись, она сидела на краешке кровати и, прижимая к груди толстый альбом, что-то в нем листала.
Подойдя ближе, я понял, что этот толстый фолиант — старый семейный фотоальбом той эпохи.
На пожелтевших снимках красовалась семья из четырех человек. Я не мог разобрать их лица, но они казались мне знакомыми.
Заметив мое появление, Шэнь Сюэмей повернула голову, перевела взгляд на фотографии в руках и поманила меня:
Видал, каким тогда был Сяо Пинсун?
На вид ему было лет пять или шесть, волосы немного растрепались, но брови и глаза оставались чистыми и ясными.
Шэнь Сюэмей провела пальцем по взрослым на фото, потом погладила Шэнь Пинсуна и, наконец, опустила кончик пальца на лицо девочки в самом центре, предаваясь скорби:
В нашей семье осталась всего одна эта фотография. Сколько тогда было Сяо Пинсуну, взгляни-ка — совсем малыш.
Шэнь Сюэмей задержала меня разговорами о прошлом. Она рассказывала о своем детстве, о детстве Шэнь Пинсуна, а затем заговорила о том, как после смерти родителей, волоча за собой младшего брата, вышла замуж за У Яоцзуна, у которого были земли и скот. Но любила она Ма Гуя с другого конца деревни, жаль только, что он уже умер и трава на его могиле выше человеческого роста...
Мне так тяжело на душе… — Шэнь Сюэмей не смотрела на меня, ее сутулые плечи мелко дрожали. — Чувство вины… Каждую ночь не могу уснуть… Ты тогда сломал ногу, я помню это до сих пор. Но я ничего не могла поделать, Сяо Ань…
Старшая сестра не знала, как поступить… Я ведь и книг ваших не читала, откуда мне знать…
Галлюцинация стояла позади, храня молчание, и лишь легко прижималась ко мне.
Выплакавшись, Шэнь Сюэмей устала и вскоре заснула.
Я поднял с кровати тяжелый фотоальбом и полистал его. Оказалось, что во всей книге лишь та единственная семейная фотография целиком принадлежала Шэнь Пинсуну, а на остальных снимках красовалась исключительно семья Шэнь Сюэмей. Чуть дальше шла хроника взросления У Гуанцзу…
После того как гости разошлись, я объявил о своем намерении уехать. У Гуанцзу уговаривал меня остаться еще на одну ночь, но я отказался. Он был косноязычен, не умел произносить красивых уговоров и мог лишь неуклюже выдавить:
…Ну ладно. Я поищу вещи дяди.
После того как в доме всё изменилось до неузнаваемости, разве могли там остаться хоть какие-то вещи Шэнь Пинсуна? Слова У Гуанцзу были лишь предлогом, чтобы заставить меня остаться, и теперь, когда он действительно взялся искать, предъявить было нечего.
Долго копаясь, У Гуанцзу принес и протянул мне небольшую потрепанную картонную коробку. С сомнением взяв лежавшую сверху тетрадку, я слегка встряхнул ее, и оттуда тут же посыпались густые хлопья серой пыли.
Это привезли тогда еще… Вот всё, что от него осталось, вместе с тем, что здесь… — смущенно пробормотал У Гуанцзу. — В общем… скоро мы навестим дядю… Он похоронен на задних холмах, там тихо, людей почти нет.
…Не нужно.
Тетрадь раскрылась на двух страницах, и на глаза сразу бросился аккуратный почерк Шэнь Пинсуна: [19 января, Малый год…]
Вечером я уехал на машине, а У Гуанцзу настоял на том, чтобы проводить меня до ближайшего посёлка. Он сел на пассажирское сиденье, и я больше не стал возражать, из-за чего галлюцинации пришлось тесниться на заднем сиденье среди всякого хлама.
Всю дорогу мы молчали, и примерно через час добрались до уездного городка. Найдя ближайшую гостиницу, У Гуанцзу помог мне оформить заселение, и лишь когда всё было готово, бросил на прощание:
Дядя Чэнь, я пошел!
Я спросил:
В такую поздно пору собираешься возвращаться?
Дом недалеко, нечего тратить деньги на ночлег, — ответил У Гуанцзу.
Дело с твоим отцом вышло очень неожиданным, — сухо произнес я. — Что у него за болезнь была? С вами всё в порядке?
Хоронить человека уже закончили, и заводить такие разговоры было вроде бы ни к чему, но после слов Шэнь Сюэмей мне всё казалось странным, хотя я и не знал, как об этом расспросить.
Всё… в порядке… — на лице У Гуанцзу промелькнуло сложное выражение. Он долго мялся и запинался, прежде чем наконец назвать болезнь.
Попрощавшись, я встал у входа в гостиницу и закурил. Шэнь Пинсун, словно зная, что тайное скоро откроется, не стал упрекать меня в привычке, как делал это раньше, а просто молча стоял рядом, разделяя моё оцепенение.
Болезнь У Яоцзуна и та болезнь, которой в свое время страдала Шэнь Сюэмей… они ведь оказались совершенно одинаковыми. Неужели простое совпадение?
На следующий день, добравшись до дома и сообщив У Гуанцзу, что доехал благополучно, я принялся за разгребание накопившейся работы. Лишь к вечеру занятый У Гуанцзу увидел мое сообщение и ответил, что всё хорошо.
Мы перекинулись парами дежурных фраз, и перед самым обменом пожеланиями спокойной ночи У Гуанцзу вдруг написал: [Дядя, моя мама человек неплохой, просто слишком консервативный. К тому же она постарела, приезжайте навестить нас в следующий раз]
Пальцы замерли над клавиатурой смартфона, так и не нажав на кнопку отправки. Я отделался вежливой отговоркой:
В следующий раз, как соберусь приехать, возьму тебя с собой на остров.
У Гуанцзу простодушно прислал смайлик с кивком. На этом разговор закончился.
Я погасил верхний свет, и комната погрузилась во тьму. В тот самый миг, когда меня клонило в сон, матрас рядом со мной чуть прогнулся, и Шэнь Пинсун придвинулся ближе, ложась ко мне лицом к лицу:
Брат Чэнь…
Я открыл глаза и молча встретился с ним взглядом. Долгое время Шэнь Пинсун смотрел себе под ноги, а потом тихо проговорил:
Ты хочешь отвезти на наш остров кого-то другого?
С каменным лицом я ответил:
Он твой племянник.
Ресницы Шэнь Пинсуна опустились еще ниже:
…Угу.
Такой Шэнь Пинсун балансировал где-то между застенчивостью и холодностью: он не смущался, но и не оставался в стороне, готовый принять абсолютно всё, что бы ни происходило…
Поддавшись какому-то неосознанному порыву, я коснулся его затылка, и подушечки пальцев, скользнув по коже, будто ощутили живое тепло:
Ребенок Шэнь Сюэмей, он тебе не нравится.
Галлюцинация не отреагировала. Я спросил снова:
Шэнь Сюэмей часто тебя била?
Галлюцинация покачала головой:
Уже не помню.
Ты ненавидишь ее?
…Нет.
Мы снова погрузились в тишину. Шэнь Пинсун обвил рукой мою талию и, прижавшись вплотную, чуть приподнял голову:
…Чэнь Ань.
Меня вдруг одолела тяжелая сонливость:
М?
А ты… — его голос прозвучал глухо, придавив меня к постели тяжелым камнем. — …Ты меня ненавидишь?
Ненавижу ли я его… Мои чувства к нему уже давно нельзя было назвать ненавистью.
То, что ты наговорил тогда, — я смотрел на него сквозь полуприкрытые веки, в которых едва помещался его силуэт, — я готов был убить тебя.
Расстояние между нами было слишком маленьким — настолько, что тела соприкасались, носы почти соприкасались, а губы при дыхании разделяло всего одно мгновение.
Сам не заметив когда, мы соприкоснулись губами, сами не заметив когда, приоткрыли рты. Шэнь Пинсун прижал меня за плечи и принялся исступленно, глубоко целовать.
Я не понимал, откуда во мне берутся эти фантазии, и не был уверен, существовал ли на самом деле такой взвинченный Шэнь Пинсун. Покончив с поцелуями, Шэнь Пинсун припал к моему телу и, словно никак не мог насытиться, осыпал поцелуями уголки моих губ, лицо…
Я уклонялся от его ласк, но рука, зарывшаяся в мои волосы, казалась вполне осязаемой — она держала меня мертвой хваткой, заставляя выносить нахлынувшую бурю его эмоций:
Чэнь Ань.
Ледяной поцелуй опустился ниже, коснувшись глаз:
Я вечно тяну тебя на дно… Я порчу тебе жизнь, во мне нет ничего хорошего…
Галлюцинация, ставшая до предела уязвимой, свернулась калачиком на постели и молчала. С тяжким вздохом я закурил сигарету, выкурил больше половины, а затем поднялся с кровати, подошел к письменному столу и взглянул на лежавший там потрепанный дневник.
http://bllate.org/book/25859/3089481
Готово:
