Лю Бу потащил Хань Синя к палатке, но не спешил входить.
Внимательно прислушавшись к доносившимся изнутри голосам, он сообразил, что этот предатель Сян Бо тоже там, и он наверняка всё испортит.
Сян Бо в последнее время неотступно крутился возле Сян Юя, очевидно, всё еще душой болея за армию Хань и вынашивая планы помочь Лю Бану.
Лю Бу недовольно поджал губы.
Он размышлял о том, что у Сян Юя, должно быть, все те недостающие в голове извилины перекочевали прямечко в глазные яблоки, иначе откуда у него двойные зрачки?
Только так и можно было ослепнуть настолько, чтобы не замечать у себя под носом такого крупного внутреннего врага.
Впрочем, жалуйся не жалуйся, а он всё же решил повременить.
В конце концов, сам-то он заявился сюда исключительно с расчетом прикончить этого мерзавца Лю Бана, а после того, как кровная месть свершится, тут же сделать ноги, но вот Хань Синю еще предстояло продолжать службу в этой армии.
Сам Лю Бу мог позволить себе дерзить, или даже в гневе затеять драку, кровно обидев всех вокруг, а затем благополучно скрыться.
Но Сян Бо всё-таки мог и дальше кичиться своим родством, и никак нельзя было подставлять из-за этого своего случайного брата Хань Синя.
Лю Бу, на редкость проявив благородство и не распространяясь о своих тайных помыслах, просто потащил ничего не понимающего Хань Синя прогуляться неподалеку. Подождав, пока посланник Чуского вана изрыгнет всё, что у него на уме, и пока услужливый Сян Бо самолично отправится его провожать, они вместе с Хань Синем тихонько шмыгнули в палатку.
Услышав шорох отдергиваемой занавески, Сян Юй, уже давно уловивший их шаги, равнодушно поднял глаза и с трудом сдерживаемым раздражением спросил: — Что нужно?
Он был высок и широк в плечах, и сейчас, облаченный в боевые доспехи, отбрасывал на заднюю стенку палатки длинную тень, освещенную ярким светом бесчисленных свечей, что придавало его грозной фигуре еще больше сурового величия.
У любого настроение испортилось бы до предела, если бы после составления военного плана и твердого решения сокрушить зарвавшегося врага его нагло и бесцеремонно взял в оборот и остановил куда менее значимый марионеточный ван, особенно если речь шла о всегда отличавшемся высокой гордостью Сян Юе.
Лю Бу ничуть не испугался его свирепого и крайне недовольного вида и, пока Сян Бо еще не вернулся, звонким и уверенным голосом произнес: — Докладываю генералу, у нас есть план, который мы хотим предложить!
— ...
В глазах Сян Юя мелькнуло недоумение, однако он не стал сходу обрывать их насмешками, а лишь сомневающе кивнул.
Он ценил выдающееся боевое мастерство Лю Бу, в одиночку проникшего во дворец и убившего Ин Цзыина, но кто бы мог подумать, что этот человек окажется еще и способным стратегом?
Стоило этому любопытству зародиться, как у него действительно проснулось некоторое желание выслушать их со вниманием.
Кто же знал, что, получив согласие, Лю Бу отступит на полшага назад и переложит всю речь на Хань Синя: в конце концов, план придумал не он, да и сам он вовсе не был любителем чужой славы, а потому и не собирался отнимать чужие заслуги.
Стоило Сян Юю увидеть, что советы снова дает этот Хань Син, который вечно предпочитал вести пустые разговоры на бумаге и мастерски плести языком, в решающих же битвах ничем не отличался от серой массы и обладал лишь заурядным послужным списком, как он мгновенно потерял всякий интерес.
Он слегка опустил веки и рассеянно смотрел, как шевелятся губы Хань Синя, а вскоре, когда тот вроде бы закончил, с самым серьезным видом чуть кивнул: — Я всё понял, вы оба свободны, можете идти.
Столь холодная реакция уже сама по себе предвещала исход этого предложения.
Хотя Хань Синь уже давно ничего не ждал, на сердце у него все равно скребли кошки.
Впрочем, из-за того, что подобное повторялось уже слишком часто, он к этому привык: подавив невольную волну легкого разочарования, он быстро взял себя в руки и с абсолютно спокойным видом вместе с Лю Бу вышел из палатки.
Что действительно удивило Хань Синя, так это спокойная реакция самого Лю Бу.
Тот безмятежно витал в облаках, размышляя о чем-то своем, и лишь когда боковым зрением уловил пытливый взгляд Хань Синя, внезапно опомнился и обернулся.
В его глазах горел яркий и резкий огонь, полный пронзительной решимости — где тут было искать хоть малейший намек на уныние или досаду из-за отвергнутого плана?
Лю Бу неверно истолковал причину, по которой Хань Синь так пристально уставился на него, чуть помедлил и постарался утешить: — Брат Хань, не падай духом. Даже если генерал и не воспользуется нашим планом, это еще не значит, что мы обречены сидеть сложа руки и ждать смерти.
Он действительно ни во что не ставил эту маленькую неудачу.
В конце концов, с его точки зрения, раз Сян Юй, обладая столь завидным и безупречным стартовым преимуществом, какое было у Юань Бэньчу, умудрился в итоге закончить жизнь самоубийством на берегах Уцзяна, то помимо исключительно дурной удачи, у него, должно быть, и с умом было не густо.
Теперь же выяснилось, что всё именно так и обстоит.
— Какая жалость: при столь выдающемся боевом искусстве в голове — сплошная пустота.
Цц-цц.
Лю Бу жалостливо улыбнулся.
— Ведь сам-то он хоть изредка и проявлял упрямство, но в большинстве случаев всё же умел прислушиваться к мнениям советников.
Ничего страшного.
Раз этот глуповатый Гегемон-Правитель Западного Чу наотрез отказывается слушать советы, он может действовать на свое усмотрение.
Будь то побег из восточной столицы Лояна или ночной уход от Юань Бэньчу — Лю Бу бросал всё или неожиданно менял решения всегда по зову какого-то потустороннего, мистического звериного чутья.
Жаль только, что это чутье, сколь бы точным ни было, являлось крайне редко.
Зато каждый раз оно спасало ему жизнь в самый разгар величайшего кризиса.
И вот как раз сейчас у Лю Бу зарождалось нечто подобное — смутное, туманное предчувствие... Как только прибудет Чуский ван Синь, наступит момент и для его собственных самостоятельных действий.
Сян Бо же, который лично выпроваживал чуского посланника из лагеря, всей душой ратуя за пока еще призрачного зятя Лю Бана, все равно был отвергнут последним: подозрительный противник держал его в полном неведении относительно плана с фальшивым ванским указом и даже не посвятил в детали.
Он абсолютно не догадывался, что этот посланник был подставным лицом армии Хань, но искренне радовался его своевременному появлению: с Чуским ваном, выступающим посредником, даже такой вспыльчивый человек, как Сян Юй, не смог бы открыто проявить неповиновение и был бы вынужден временно затаиться, как и требовалось в указе.
Путь из Пэнченя в Синьфэн был не так уж долог, и если ван уже в пути, то через четыре-пять дней он должен прибыть.
Узнав об этом, Фань Цзэн пришел в крайнее бешенство, но он даже представить себе не мог, что армия Хань ради собственного спасения дойдет до такой наглости и подделает ванский указ, лишь бы удержать силы Чу. Он решил, что Чуский ван, неизменно благоволивший армии Хань, просто пустил в ход старые трюки и грубо вмешался в дела, а потому ему оставалось лишь скрепя сердце молча наблюдать, как Сян Юй, поддавшись радости Сян Бо, который не мог скрыть своего восторга, вновь отменяет поход на армию Хань и послушно ждет прибытия вана.
Среди же всей чуской армии, помимо Лю Бу, который намеревался разыграть эту карту в собственных интересах, истинную подоплеку этого чуского посланника разгадали лишь двое.
Первым был Хань Син, чей план оказался не востребован, а вторым — Чэнь Пин, занимавший высокий пост чиновника и входивший в число советников Сян Юя.
Только по какой-то причине Чэнь Пин тоже хранил молчание, притворяясь не ведающим ни о чем, и преспокойно коротал дни в тени, даже выказывая немалую праздность.
По сравнению с ним Лю Бу был куда сильнее загружен делами.
Все эти дни он вел скрытое наблюдение, испытывая одновременно и удивление, и зависть: хотя Сян Юй дважды внезапно решал начать поход и оба раза всё сходило на нет, а чуские воины без всякой видимой причины дважды наедались вволю перед несуществующим выступлением, атмосфера в войсках ни капли не расслаблялась, и не раздавалось ни единого звука сомнений.
Стоит учесть, что собранная под началом Сян Юя чуская армия насчитывала целых четыреста тысяч человек, и в самый элитный десятитысячный отряд входили те самые цзяндунские юноши, что когда-то последовали за Сян Юем через реку на север. И если бы только они сохраняли железную дисциплину, почитая главнокомандующего Сян Юя своим единственным оплотом и беспрекословно подчиняясь ему, Лю Бу не нашел бы это удивительным — точно так же он сам когда-то, услышав о мятеже, сломя голову умчался в лагерь пользовавшегося его наибольшим доверием Гао Фуи.
Но казалось невероятным, что и остальные триста тысяч воинов, пополнивших чуские ряды гораздо позже, тоже преданно и безропотно почитали Сян Юя как бога войны.
По идее, чем больше людей, тем сильнее царит беспорядок, и тем труднее поддерживать воинскую дисциплину. Этот Гегемон-Правитель Западного Чу был поистине хорош, но как, черт возьми, ему удавалось совершать одну глупую ошибку за другой и все равно заставлять столько людей следовать за ним до конца?
Сян Юю, изводившему себя из-за всё более наглого Чуского вана, разумеется, было невдомек, что среди время от времени попадавшихся ему на глаза стражников с алебардами нашелся один, кто со всем усердием наблюдал за каждым его шагом, пытаясь разгадать этот секрет.
На фоне простодушия низов чуской армии и тонкой, зыбкой атмосферы среди верхушки, высокий кортеж Чуского вана наконец прибыл в Синьфэн.
Пережив в страхе и трепете первые два дня и видя, что чуская армия по-прежнему хранит тишину и не проявляет никакой активности, Лю Бан наконец осмелился поверить, что план Чжан Ляна сработал.
Этот тупица Сян Цзи и впрямь попался на удочку!
Застрявший в груди за два дня воздух медленно вырвался наружу, и спустя еще несколько дней, издали завидев въезжающие в чуский лагерь колесницы Чуского вана, он окончательно убедился, что теперь ему больше не стоит опасаться ночного нападения чуской армии и ее сокрушительного натиска, и он действительно в безопасности.
Схватив Чжан Ляна за руку, он с безграничной благодарностью произнес: — Благодаря божественной мудрости учителя, перехитрившего этого грубияна Сян Цзи, удалось спасти жизни всех десяти тысяч воинов нашей армии под железной пятой чусцев!
Однако лицо Чжан Ляна не выглядело по-настоящему расслабленным, и он с горькой улыбкой ответил: — Не за что благодарить меня, генерал, к тому же нынешнюю беду пока еще нельзя считать миновавшей.
Сердце Лю Бана тут же снова подпрыгнуло, и он в испуге воскликнул: — Почему это!
— Присутствие Чуского вана способно лишь заставить Сян Юя проявлять некоторую осторожность и помешать ему безжалостно расправиться с генералом, — неторопливо рассуждал Чжан Лян. — Однако Сян Юй прославился великими победами, а его грозное имя гремит по всему миру. Он уже давно превзошел своего господина, и любые ограничения для него нынче едва заметны. Опираясь лишь на это, генералу вряд ли удастся заставить Сян Юй соблюдать соглашение о том, что первым вошедший в Гуаньчжун становится там ваном — боюсь, это сложнее, чем достать до неба, так что лучше пораньше оставить эти надежды.
Пережив недавно страх от опрометчивого гнева Сян Юя, накликавшего на них бурю, Лю Бан уже не смел замахиваться высоко и мечтать о том, чтобы благодаря договору с вайваном и впрямь сделаться этим гуаньчжунским ваном.
Горько вздохнув, он скрепя сердце произнес: — И впрямь, как говорит учитель, как только прибудет Хуайван, я широко распахну заставу Ханьгугуань и уступлю эти земли Гуаньчжуна.
Раз уж удержать их не выйдет, лучше отдать по доброй воле — по крайней мере, это будет выглядеть красиво со стороны.
Чжан Лян слегка кивнул: — Если генерал проявит небольшую уступчивость, а Чуский ван выступит посредником и умиротворит Сян Юя, то при последующем разделе земель надел генерала во всяком случае не окажется столь отдаленным, как Башу. К тому же можно попросить о тех плодородных землях, где находятся ваши родные, и под предлогом воссоединения семьи, глядишь, удастся добиться согласия Сян Юя.
Пока лагерь Хань строил козни против Сян Юя, сам Сян Юй находился в лагере Чу, лицом к лицу столкнувшись с высокомерным так называемым государем, который едва явившись тут же принялся ему указывать.
Внешне он оставался бесстрастным, но в душе его, вместо прежних тревог и смятеня, зажглась беспощадная жажда убийства, рожденная окончательным решением.
Хотя Чуский ван Синь восседал на главном месте, а Сян Юй занимал второе почетное, любому было очевидно, что именно Сян Юй обладал всей полнотой реальной власти и всецело превосходил вана по своему влиянию.
Да и сам Сян Юй ни в грош не ставил этого так называемого Чуского вана.
Чуский ван Сюн Синь некогда был лишь темным, ничего не ведавшим пастухом, но в нем таились огромные амбиции: мало того, что он не желал оставаться простым знаменем, используемым ими для сбора воинов, так он еще и возомнил себя полновластным правителем, лелея прекрасную мечту убрать за ненадобностью тех, кто помог ему взойти наверх, и разрушить мост сразу после переправы.
Какая же нелепость и глупость! Если бы не прежний род Сян, кто бы сейчас помнил о благородных корнях какого-то пастуха, и кто стал бы вообще смотреть в его сторону?
Да и кроме этого не знавшего пределов своего ничтожества Чуского вана, разве все те окружавшие его министры, которые сыпали громкими словами, были назначены кем-то другим, а не кланом Сян?
Когда Чуский ван Синь стал отдавать Сян Юю приказы, а в ответ не последовало ни звука, он почувствовал, что потерял лицо, а интуия подсказала ему, что оставаться наедине в палатке со внезапно затихшим свирепым тигром смертельно опасно.
Поэтому он решительно бросил фразу: — После вступления в Гуаньчжун мы устроим пир во циньском дворце, где ты принесешь извинения Правителю Пэй и рассеешь все обиды, — после чего выскочивший из палатки государь в сопровождении телохранителей неспешно удалился.
Сян Юй от начала до конца хранил молчание, и лишь когда оживший снаружи и так и не дождавшийся поручений Сян Бо не выдержал и сам заглянул внутрь с расспросами, он холодно обронил: — Поступайте по воле вана, пошлите гонца велеть этому Правителю Пэй готовить пир.
Пусть он и не отличался особой чуткостью в политике, он прекрасно понимал: требуя устроить это нелепое застолье, Чуский ван преследовал лишь одну цель — сорвать с него лицо и публично бросить в грязь, попутно возвысив Лю Бана.
Изначально предполагалось, что это проявивший неуважение и не пустивший его за заставу Ханьгугуань Лю Бан явится в чуский лагерь на пир с личными объяснениями, но по прихоти Чуского вана всё перевернулось с ног на голову: теперь выходило, что это Сян Юй проявил высокомерие к союзнику и должен перед тем извиняться.
Раз терпеть больше нельзя, то и уступать больше незачем.
В таинственных двойных зрачках блеснула кровавая, зловещая тень.
— Что ж, позвольте ему насладиться этим последним торжеством.
Лю Бу (с тоской): Вся армия — сплошные дураки, и только я один, такой сообразительный, всех спасу.
http://bllate.org/book/25653/3060542
Готово:
