Готовый перевод After Amnesia, I Forgot We Broke Up / После амнезии я забыл, что мы расстались: Глава 10

— Угу, ты иногда ездишь в командировки, а когда не ездишь — тот, кто раньше освободится, тот и готовит, хотя обычно мы готовим по очереди.

— Как же тебе повезло, мое будущее я, хотя я сейчас тоже вполне счастлива.

Поболтав еще немного, они перевели тему на младшую сестру.

— А Цин-мэй сейчас успешная деловая женщина? Как ты обычно питаешься?

— Заказываю доставку на дом, ем в столовой, учиться готовить я не собираюсь.

— Сейчас технологии развиваются так быстро, глядишь, через пару лет появятся домашние роботы-помощники.

Су Личэнь вставил реплику:

— Ну, для вас, влюбленных голудков, готовка — это романтика, сама жизнь, хобби. Я же человек одинокий, мне все равно, умею я готовить или нет, возиться не хочется да и времени нет.

И Су Личэнь, и Сюй Цинцин видели, как Сюй Мосин старается сгладить атмосферу, и оба спокойно и непринужденно подыгрывали ему.

Закончив ужин, Сюй Цинцин встала и сказала, что ей пора идти.

Сюй Мосин на секунду растерялся:

— Так быстро?

— Вечером еще дела есть, — Сюй Цинцин уже подхватила сумочку. — Отдыхай как следует, будут вопросы — звони.

Она подошла к двери и, обуваясь, вдруг бросила взгляд назад.

Посмотрела она не на Сюй Мосин — на Су Личэня.

Взгляд был совсем коротким, но Сюй Мосин его заметил.

Затем она открыла дверь и вышла.

Дверь закрылась почти бесшумно.

Вечно незаживающее гниющее мясо

Сюй Мосин сидел в инвалидном кресле, молча уставившись на входную дверь.

Су Личэнь тем временем убирал со стола посуду, не говоря ни слова.

Немного погодя Сюй Мосин внезапно спросил:

— Моя сестра случайно не хотела тебе что-то сказать?

Су Личэнь даже не прервал своих движений:

— Да вряд ли, я с твоей сестрой общаюсь очень редко.

Сюй Мосин пристально посмотрел на него.

Су Личэнь с тарелками в руках ушел на кухню.

Сюй Мосин остался сидеть в гостиной в полном одиночестве.

Он вспомнил тот взгляд, которым сестра проводила его перед уходом, вспомнил ее слова: «Нужно ставить себя на первое место, быть немного эгоистичной — это нормально», вспомнил ее мимолетный взгляд на Су Личэня.

Вечером, закончив обтирать его влажным полотенцем, Су Личэнь подхватил его на руки и уложил в постель.

Лежа под одеялом и глядя на спину Су Личэня, который убирал вещи, Сюй Мосин неожиданно позвал:

— А-Ли.

Су Личэнь обернулся.

— Что тебе сестра сегодня говорила?

Су Личэнь на мгновение замер.

— Ничего особенного.

— Она смотрела на тебя как-то странно.

Су Личэнь промолчал.

Подождав несколько секунд и не дождавшись ответа, Сюй Мосин снова спросил:

— У нас раньше… были какие-то проблемы?

Су Личэнь посмотрел на него.

В спальне горел лишь один прикроватный светильник, отбрасывая тусклый желтоватый свет, в котором лица обоих казались смазанными, а выражения — неразборчивыми.

— С чего ты вдруг это спрашиваешь? — произнес Су Личэнь.

Сюй Мосин немного подумал:

— Сам не знаю. Просто такое ощущение… будто вы сегодня о чем-то говорили, а я оказался не в курсе.

Подумав, Сюй Мосин тут же поправился:

— Впрочем, так выражаться неточно, я ведь действительно потерял память и многого не знаю, но у меня такое чувство, будто вы от меня что-то скрываете.

Су Личэнь какое-то время хранил молчание.

Затем он подошел ближе и присел на краешек кровати.

— Твоя сестра… — начал он, — всегда меня не особенно жаловала.

Сюй Мосин опешил:

— Почему?

— Ей кажется, что я недостаточно хорошо к тебе относился, — Су Личэнь глядел прямо на него. — События прошлого вызывают у нее беспокойство.

Сюй Мосин долго размышлял над этим:

— А ты хорошо ко мне относишься?

Су Личэнь не ответил.

Он всматривался в глаза Сюй Мосина, и взгляд его был настолько глубоким, что казалось невозможным прочесть хоть что-то.

— А сам как думаешь? — спросил он.

Сюй Мосин подумал и кивнул:

— Думаю, очень хорошо.

Ничего не говоря в ответ, Су Личэнь протянул руку и аккуратно откинул прядь волос со лба Сюй Мосина.

Это движение было настолько легким, словно он боялся разбить какую-то хрупкую вещицу.

— Вот и отлично, — сказал он.

После этого он поднялся на ноги.

— Ложись спать.

Свет погас.

В темноте Сюй Мосин лежал с широко открытыми глазами.

Они то и дело говорили загадками, и от этого на душе у него скребли кошки.

Рядом послышался шорох — Су Личэнь укладывался на свое место.

Спустя какое-то время тишину ночи нарушил голос Сюй Мосина:

— А-Ли.

— Мм?

— Врачи говорили тебе, высока ли вероятность, что ко мне вернется память?

— Они лишь сказали, что нужно наблюдать в динамике, человеческий мозг устроен слишком сложно, наверняка утверждать ничего нельзя — возможно, воспоминания вернутся, а возможно, все так и останется.

— Вот как… Вообще-то мне очень хочется вспомнить все, тогда я смог бы припомнить то, как мы были счастливы и радовались жизни эти пять лет, да и когда нога заживет, искать работу было бы намного проще.

А то мне все время кажется, что я не поспеваю за вами: мне двадцать семь лет, а в голове — ветер двадцатидвухлетнего юнца, никакого реального опыта работы.

Сюй Мосина и впрямь охватила тревога — не только из-за того, что они явно что-то от него скрывали, но и из-за банального страха перед суровой реальностью.

Он услышал голос Су Личэня:

— Не спеши, веди себя так, будто тебе двадцать два, объясни все как есть, наверняка найдутся компании, которые поймут ситуацию. Я тоже помогу тебе, а пока просто сосредоточься на выздоровлении.

— Мм… Спасибо тебе, А-Ли, без тебя я даже не представляю, что бы делал.

— Спи давай.

— Спокойной ночи.

Ответа на свое «спокойной ночи» Сюй Мосин уже не услышал — он провалился в сон, сквозь пелену которого смутно донесся тихий-тихий шепот Су Личэня: «Я люблю тебя, прости, спокойной ночи».

Сюй Мосину знову приснился сон.

Во сне у него не ладилась работа, но уволиться он не смел, подсознательно полагая, что на другом месте будет ровно то же самое — мол, лучше синица в руках, чем журавль в небе, — и продолжал обманывать себя, изо дня в день совмещая работу с душевными муками.

Вдобавок ко всему заболела мать, потребовались деньги, и Сюй Мосин испугался увольнения еще сильнее.

В этом сновидении Сюй Мосин вновь погрузился в воспоминания о прежней жизни.

Ужасные последствия нехватки денег были знакомы Сюй Мосину до мозга костей.

Ведь до того, как он начал сам зарабатывать на жизнь, его юность выглядела именно так.

Именно поэтому после устройства на работу он до безумия любил копить деньги, трясся над каждой копейкой и откладывал все до последнего — только так он обретал хоть какое-то подобие душевного спокойствия.

Он часто слышал, как окружающие то и дело ностальгируют по школьным годам, но даже несмотря на всю боль от изнуряющей работы, Сюй Мосину во сне ни разу не приходило в голову пожелать вернуться в те ученические годы.

Потому что он до смерти боялся нищеты: трудиться тяжело, но зато водятся деньги, и уж лучше он предпочтет работу.

Настоящая нищета лишена как любви, так и денег, и каждый семестр непременно сопровождался скандалами из-за одной-двух тысяч юаней за обучение в старшей школе.

Когда Сюй Мосин подрос, отец перестал распускать руки при детях и начал бить мать тайком.

Во время побоев мать не смела издать ни звука, а когда все заканчивалось, принималась горько плакать, жалуясь Сюй Мосину.

Стоило же Сюй Мосину броситься к отцу выяснять отношения, как мать тут же хватала его за руки: «Как ты смеешь поднимать руку на отца? Он твой отец, что бы ни случилось, ты не имеешь права его бить».

Самое удушающее в подобных семьях то, что они не доходят до абсолютного зла — они ведь не лишают Сюй Мосина возможности учиться, нет, вовсе нет.

Родители с помощью побоев, ссор, унижений и эмоционального шантажа в конечном итоге добиваются того, что ребенок продолжает учебу, но одновременно намертво вколачивают в него чувство вины.

Такая семья не является исчадием ада, но и тепла в ней кот наплакал.

Тебе дают самое необходимое — позволяют выжить и получить образование.

Но в то же самое время из тебя непременно вытягивают все остальное: свободу чувств, независимость мышления, право на то теплое представление о «доме», которое должно быть у каждого ребенка.

Подобная схема «дай немного, отними вдвойне» ранит больнее всего.

Потому что она загоняет ребенка в ловушку, где он не способен ни возненавидеть семью до конца, ни по-настоящему любить ее.

Ребенка вроде бы вырастили, но при этом жесточайшим образом контролируют его эмоции и мысли, обращаясь с ним как с игрушкой.

Манипулируя им по своему усмотрению, добиваясь того, чтобы даже после обретения финансовой независимости человек оставался эмоционально привязан к этому гнезду и не мог порвать пуповину.

Именно в этом крылся корень всех страданий Сюй Мосина.

Подобная семейная модель продолжала работать и тогда, когда Сюй Мосин и Сюй Цинцин еще не были финансово независимыми, и даже теперь, когда брат с сестрой регулярно перечисляли родителям фиксированное ежемесячное содержание, отец с матерью по-прежнему пыталисьми самыми изощренными способами дергать за ниточки и управлять ими.

Шли годы, менялась окружающая действительность, благосостояние семьи росло, но образ мыслей родителей и их паттерны поведения оставались незыблемыми.

Особенно тяжело приходилось перед ежегодными поездками домой: ехать туда не хотелось ужасно, но и не поехать было нельзя, и вот это терзало больще всего.

Это походило на доброкачественную опухоль в организме, которую невозможно удалить хирургическим путем — она вросла в твою плоть, в твои мысли, причиняя непрерывную боль и не оставляя шанса от нее избавиться.

Порой истинное зло кроется не в открытой жестокости, а именно в таком промежуточном состоянии, когда ни туда ни сюда, и оно мучает почище всего остального.

Это пытка для разума, когда тебе не дают ни жить по-человечески, ни умереть.

Невозможно получить ни тепла от родного очага, ни личной свободы.

И остается лишь год за годом повторять этот бесконечный цикл «хочу вернуться и не хочу возвращаться», и каждый раз ощущать себя так, будто тебя заживо жарят на костре.

Сюй Цинцин предпочла стать жестче и сильнее.

Сюй Мосин же оказался не способен на это, а потому угодил в ловушку.

Не зная, как поступить, он чувствовал, как груз негативных эмоций становится все невыносимее.

Во сне Сюй Мосин возвращался домой с твердым намерением поболтать с Су Личэнем: «А-Ли, послушай, я сегодня…»

Но Су Личэнь, уткнувшись в телефон, был поглощен рабочими вопросами: «Угу, угу».

Сюй Мосин умолкал. Он и сам по природе своей был болтуном, но переварить эти эмоции самостоятельно не мог: он пытался поделиться с Су Личэнем, а тот лишь отмахивался дежурными фразами.

Сестра слушать подобное тоже не горела желанием, а делиться этим с друзьями он не умел.

И в то же время он прекрасно понимал, что не может никого винить, ведь никто не обязан и не должен впитывать в себя его негатив.

Справляться со всем в одиночку — легко сказать, но сколько людей на свете не могут этого сделать до конца своих дней?

Сюй Мосин отчетливо сознавал: он во сне был болен. Ему казалось, что в этом кошмаре он сам начинает понемногу походить на собственную мать.

И это было ужасно.

Ужасно вовсе не то, что он внешне напоминал матушку или перенял какие-то другие незначительные черты, а то, что Сюй Мосин незаметно для себя превращался в копию матери, начиная точно так же манипулировать близкими людьми на эмоциональном уровне.

http://bllate.org/book/25390/3026834