Глава первая: Старые мечты не ищи
Проведение дней тянулось один за другим, и я никогда прежде так отчётливо не понимал, что всё это было лишь сном.
Если бы представился шанс начать всё сначала, я предпочёл бы никогда с тобой не знакомиться, а ты — не влюбляться в меня…
Сон рассеялся, и во мне не осталось ни малейшей тоски по прошлому, по той радости, боли, ревности и страсти, что когда-то возникали в моей душе, по моей любви к тебе… Странно, но от того потрясения, что некогда колыхнуло моё сердце, не осталось и следу, словно всё, что я отдал ради тебя, в тот самый миг, когда коснулось земли, обратилось в прах и рассеялось дымом.
Сонное пиршество… Когда председатель больничной ассоциации нарочито приблизился, чтобы поздравить меня, и с улыбкой хлопнул по плечу, произнеся участливым тоном: «Ну что ж, с этого дня больница „Жэньай“ переходит в твои руки, молодой человек, старайся изо всех сил!», я улыбнулся в ответ, изобразив крайнюю скромность и тронутое до глубины души выражение лица.
Но и он прекрасно знал, и я чётко понимал: всё это были лишь пустые слова для приличия. За тем благостным и доброжелательным выражением лица скрывалась лютая, до мозга костей ненависть ко мне. Этого старика повысили лишь номинально, переведя на второстепенную должность в провинциальную больничную ассоциацию, а всю его верную клику либо перевели в другие места, либо заставили досрочно уйти на покой — в том числе и его правую руку, главного врача больницы «Жэньай», которого тоже сослали в провинцию.
Я же ухватился за эту возможность, чтобы перехватить управление больницей «Жэньай» и в свои годы стать самым молодым главным врачом больницы муниципального уровня за всю историю основания города.
Тот самый опальный бывший главный врач, сидевший неподалёку, буравил меня свирепым взглядом, полный ярости, но не смевший выказать её и на йоту. Ни старик, ни его приспешники не решались выступить против меня. Ха, точнее сказать, в этом небольшом городке вообще не осталось никого, кто посмел бы тронуть меня.
За моей спиной стояли две могущественные силы: семья Су в белых перчатках и семья Хань из преступного мира. Семья Су контролировала более тридцати процентов больниц маленького городка и связанных с медициной предприятий, а я носил фамилию Су, имя моё было Цзинь Янь, и я являлся нынешним главой рода Су.
Ради этого дня я потратил ровно пять лет: от выстраивания стратегии и проникновения в чужие ряды до поочерёдного сокрушения врагов и, наконец, окончательного выкорчёвывания всей верхушки, изгнания шайки старика. При этом доля больниц и медицинских предприятий под контролем семьи Су выросла с прежних двадцати процентов до тридцати. Но когда этот день действительно настаивал, на вкус моё сердце не ощутило ни капли триумфа — там царило лишь бесконечное спокойствие.
Возможно, после того самого дня душа моя опустела окончательно, лишившись самого духа.
К концу банкета меня изрядно напоили вином. Я отрешенно наблюдал за этой лицемерной и корыстной возлнёй, за теми самыми самопровозглашенными сливками общества, что с виду рядились в благородные одежды, а исподтишка взвинчивали цены на лекарства, по завышенным ценам скупали медицинское оборудование и брали откаты. Я молча холодно наблюдал за ними, чувствуя при этом, как сознание становится всё более ясным. С бокалом в руке я легко улыбался про себя: с каких же пор я сам превратился в одного из них?
Вежливо отклонив добрые намерения нескольких людей, имевших на меня виды, я сам сел за руль и поехал домой. Едва отворив входную дверь, я предсказуемо обнаружил на полу разбросанную одежду, тянувшуюся вплоть до дверей спальни.
Я чуть поджал губы — в ночной темноте никто бы не разглядел, улыбаюсь ли я, да и сам я вряд ли мог поручиться, что на моих устах ещё держится улыбка. Медленной походкой я дошел до двери спальни, толкнул её и по привычке выудил пачку сигарет, чиркнув зажигалкой.
Щелчок! Звук зажигалки резко оборвал страстные телодвижения двоих на большой кровати.
Он повернул голову и увидел меня, прислонившегося к косяку. Взгляд его потемнел, на дне глаз что-то шевельнулось, но было тут же подавлено. Красивые тонкие губы холодно выплюнули:
— Уйди.
Тон был ровным, но исполненным абсолютного властолюбия. Сказав это, он больше не обращал на меня внимания: перевернув испуганного юношу под собой, он продолжил свои движения.
Я медленно выдохнул дым, не сказав ни слова, развернулся и вернулся в гостиную. Снаружи простирался широкий балкон с удобными плетеными креслами. Я опустился в одно из них, глядя на то, как алая точка на конце сигареты во тьме то вспыхивает, то затухает, окутанная клубами сизого дыма.
Глубокое синее ночное небо было лишено звёзд, оно казалось чистым и первозданным. Знакомые неоновые огни города меняли свои переливы, гул потока машин доносился то ближе, то дальше. Всё вокруг было наполнено шумом и в то же время сохраняло глубокую тишину.
Он — мой любовник, а заодно и нынешний глава семьи Хань, Хань Цяо.
В памяти всё ещё стоял свежий образ юноши, что остался лежать под ним: сияющие глаза, изящный подбородок, покрытое потом и раскрасневшееся от возбуждения утончённое лицо, а на висках и шее — прилипшие прядки послушных черных коротких волос, придававших ему необыкновенную чувственность.
Этот юноша казался до боли знакомым. Я знал: двадцать лет назад я сам выглядел точно так же — послушный и милый. Пусть он ничего не говорил, но что вообще могло укрыться от меня? Каждый из любовников Хань Цяо в той или иной степени нёс на себе отблеск этого образа. Однако ко мне, первоисточнику, он оставался совершенно равнодушен: при каждой встрече они обсуждали лишь дела, а затем ложились в постель, словно исполняя служебную обязанность.
Любил ли он меня? Пожалуй, даже по сей день он всё ещё любил меня, вот только эта любовь почти стерлась под грузом прочих забот. Что вообще осталось от наших чувств к сегодняшнему дню?
Я же давным-давно, ещё в незапамятные времена, растерял эту чистоту.
Я рос избалованным родительской любовью ребенком, с виду чистым и покладистым. Если бы не события двадцатилетней давности — того самого года, когда мне исполнилось семнадцать, — возможно, я и дальше шёл бы по проторенной дороге, оставшись наивным и искренним отличником, прилежным и целеустремленным юношей, который со временем женился бы, завел детей и стал хорошим мужем, примерным отцом…
Увы, пусть внешне я почти не изменился — оконное стекло отражало всё тот же невинный и непорочный облик, — уродства внутри это изменить уже не могло. Ради семьи Су, ради собственного будущего я ничем не отличался от той компании на банкете. Всё, что творили они, творил и я; то, на что не решались они, совершал я сам, порой превосходя их в беспринципности.
Грязь проникла глубоко в мою кровь, и лишь крохи остатков совести продолжали отчаянно бороться внутри.
Тихий стон из комнаты, плеск воды в ванной, шаги в коридоре, скрип открывающейся и закрывающейся входной двери…
Знакомый запах вперемешку с теплом человеческого тела заключил меня в объятия, а в самое ухо дохнуло влажным теплом:
— Почему не предупредил заранее, что придёшь? Какая редкость, чтобы Сяо Янь вдруг сам изъявил желание навестить меня! Разве в Отель Дунху сегодня не семья Су устроила в твою честь праздничный банкет? Я-то думал, ты прокутишь с ними всю ночь напролёт… — он ластился к моем уху, нашептывая эти слова низким, полным соблазна голос.
Я молчал.
— Разве ты не всегда сторонился моих дел? Это всего лишь подарок, присланный подчиненными… Сам знаешь, откажись я принять его, окружающие решили бы, что я опасаюсь этого человека. — Он уткнулся носом мне в шею, покрывая её легкими поцелуями. — Сяо Янь, не сердись, ладно? Ты же знаешь, как тяжело мне видеть твой гнев.
Слова были явной ложью, но произносил он их так искренне, с легким оттенком раскаяния и тревоги.
Прекрасно зная, что наша связь давно иссушена и стала холоднее отношений простых знакомых, он всё равно продолжал вести себя со мной нежно и заботливо, расточая сладостные речи и отчаянно цепляясь за жалкие ошмётки былой привязанности.
Но я-то понимал: всё это держалось исключительно на взаимных интересах семей Су и Хань. Стоило нам сохранять видимость отношений, как все те недоброжелатели, что точили зубы на фармацевтический бизнес, не смели сделать и шагу за черту.
— Хань Цяо, — произнес я.
— М? — он резко замер, прервав свои движения, вскинул голову и встревоженно спросил: — Сяо Янь, что-то случилось?
С тех пор как мы сошлись, я целую вечность не называл его по имени и фамилии. Услышав сейчас это «Хань Цяо», как ему было не изумиться?
Спокойно глядя на этого человека, я выпустил струю дыма и произнес:
— Перед началом банкета я отправил кое-какие документы за последние несколько лет по больнице «Жэньай» в газету Чаоян, в городской полицейский отдел и в центральный орган по контролю за лекарственными средствами…
Не обращая внимания на то, как рука на моем плече напряглась и сжалась, я с легкой улыбкой продолжил:
— Наверное, завтра поутру всё тайное станет явным, и семью Су… и семью Хань ждет грандиозная чистка.
Я видел, как лицо его постепенно бледнеет. Выждав паузу, я с улыбкой добавил:
— Хань Цяо, в память о наших долгих годах вместе — уходи. Я оставил тебе счет в швейцарском банке, там хватит на безбедную жизнь до конца дней.
Он вскочил на ноги словно от удара молнии и уставился на меня. Я молчал, лишь продолжая курить. Он знал, что я никогда не лгу в по-настоящему важных вещах, просто поначалу не мог поверить в услышанное. Простояв так мгновение, он наконец осознал реальность происходящего, судорожно схватился за телефон, принялся названивать кому-то, срываясь на крик и ярость, а в конце бросил на меня исполненный ненависти взгляд, топнул ногой, развернулся и вылетел из комнаты, хлопнув дверью.
Сидя в темноте, я тихонько усмехнулся про себя.
Двадцать лет отношений — и всё это ничто перед собственной жизнью и жаждой власти. Какими бы глубокими ни казались чувства и нежными речи, грянь беда — каждый разлетается в разные стороны…
Докурив последнюю сигарету, я подошел к балконным перилам, взобрался на них и сел, погруженный в созерцание ночи. Сегодня луна сияла особенно ярко, воздух был прохладным и свежим — завтра наверняка выдастся ясный день.
В абсолютной тишине я физически ощущал ток теплого потока крови под кожей, но водная гладь моего сердца оставалась неподвижной — мертвенно-тихой и онемелой. Картины, что долгие годы спали на самом дне разума, вновь зашевелились. Былое юношеское безумство, былые радости и горести, встречи и расставания, искренний смех и доброта, что когда-то так манили меня — в какой момент всё это незаметно превратилось во вранье, выгоду, власть и паутину взаимного обмана?
Ночь сгущалась. Прошло неизвестно сколько времени, как вдруг снизу донесся знакомый автомобильный рев. Серебристая машина на полной скорости влетела во двор, из неё выскочил человек, вскинул взгляд наверх и стремглав бросился в подъезд. Спустя несколько минут входную дверь с силой распахнули — это вернулся взбешенный и задыхавшийся Хань Цяо. Судя по его лицу, он уже успел убедиться, что произошедшее не исправить.
— Сяо Янь, что ты удумал?! — он изо всех сил сдерживал подступавшую ярость, шагнул вперед, но не осмеливался подойти слишком близко.
— Ты вернулся, — мягко улыбнувшись, произнес я.
— Там слишком опасно, пойдём со мной, умоляю! Ты испугался, что я брошу тебя одного и сбегу? Нет, Сяо Янь, я никогда не оставлю тебя! — в его голосе прорезались мягкие, умоляющие нотки. — Ты ведь устал за эти годы, к черту семьи Су и Хань, пусть плывут по течению. Сяо Янь, давай сбежим вместе, начнем всё с чистого листа, хочешь?
— Поздно уже, — улыбнулся я.
— Не поздно! Сяо Янь, ты всё еще злишься, что я уделял тебе мало внимания в последнее время? Клянусь, отныне я буду хорош только с тобой одним… — голос его падал всё ниже, превращаясь в неразборчивый шепот, пока совсем не затих. Он понял, что я больше ему не верю. В его глазах словно что-то надломилось, погрузившись в непроглядную, смоляную темноту, где не осталось ни лучика света.
— Хань Цяо, ты помнишь Ли Мофэя? — я глубоко вздохнул.
— Ты… — тело Хань Цяо оцепенело. Он отступил на пару шагов и уставился на меня с оскалом: — Значит, ты так и не забыл его! Выходит, всё это время ты ненавидел меня! Он ведь давно мертв, мертв! А рядом с тобой я, все эти десять с лишним лет я любил тебя, лелеял! Пусть я оступался, но это были лишь пустые светские любезности, я люблю только тебя! Почему даже сейчас ты не можешь выбросить его из головы?!
Я слабо улыбнулся, покачал головой и ответил:
— Ты ошибаешься. Я давал тебе шанс, но… теперь говорить о чем-то поздно. Я просто устал. Каждую ночь мне снится мертвый Ли Мофэй и те люди, что погибли или выжили из-за нас с тобой, и от этих снов я больше не могу сомкнуть глаз. — Я взглянул на клочья белых облаков у горизонта. — Хань Цяо, знаешь, почему я пошел в медицину?
Я тяжело вздохнул, опустил взгляд на собственные руки и горько усмехнулся:
— То, чему я учился, и то, что я делал в итоге — подумать только, как далеко они разошлись в разные стороны. Сколько человеческой крови на этих руках? Наверное, их уже сосчитать невозможно. — Я повернул к нему лицо и с улыбкой промолвил: — Хань Цяо, на самом деле самый бессердечный и безжалостный здесь — это я.
— В моем сердце ты всегда оставался тем нежным и милым Сяо Янем… — руки Хань Цяо дрожали, он в упор смотрел на меня. — Сяо Янь, вернись, умоляю! Мы еще можем начать всё сначала…
— Правда? Разве можно начать всё сначала? Но мое сердце… оно умерло давным-давно, — пробормотал я, спокойно глядя на него. — Хань Цяо, если бы представился шанс начать всё сначала, я предпочёл бы никогда с тобой не знакомиться, а ты — не влюбляться в меня… Мне пора. Интересно, простит ли меня Мофэй, когда мы встретимся в аду?
— Нет, стой, не смей… — он бросился вперед.
Я легко улыбнулся и отклонился назад. Перед моими глазами раскрылось бездонное синее ночное небо, а следом — застывшие в ужасе и отчаянии глаза Хань Цяо.
Смерть — это конец или начало?
Если бы жизнь можно было начать сначала, я бы больше не хотел любить. Если в конце концов все мы неизбежно превращаемся в бессердечных, очерствевших, лицемерных и корыстных чудовищ, то к чему было с самого начала так отчаянно цепляться за те жалкие крохи совести?
Быть может, давным-давно наша угасающая страсть исчерпала себя в рутине серых будней, оставив после себя лишь пепелище на месте сердца. И вот теперь, когда тело стремительно падало в бездну, а запечатанные памятью воспоминания открылись, подобно шкатулке Пандоры, время превратилось в мириады светящихся крупиц, нежно окутавших меня, пытавшихся удержать до последнего, но в тот самый миг соприкосновения с землей они превратились в ничто.
Все картины замерли.
Моя жизнь в этот миг подошла к концу.
Если бы представился шанс начать всё сначала, я предпочёл бы никогда с тобой не знакомиться, а ты — не влюбляться в меня…
Сяо Янь, проснись…
Пейзаж за окном машины стремительно проносился мимо… Бледнеющие с каждой секундой лица отца и матери… Огромный грузовик, внезапно вылетевший на дорогу на крутом повороте… Мать, бросившаяся наперерез и крепко прижавшая меня к груди… Звук удара… Ослепительно-белый свет…
Сяо Янь, я люблю тебя…
Если бы представился шанс начать всё сначала, я предпочёл бы никогда с тобой не знакомиться, а ты — не влюбляться в меня…
Я резко распахнул глаза, обливаясь холодным потом, и медленно приподнялся. Белые стены, белые занавески, белая постель и больничная одежда на мне — я в больнице? Неужели падение с восемнадцатого этажа не убило меня? И почему мне снова приснился тот день, когда погибли мои родители?
Я закрыл руками лицо, не в силах остановить слёзы.
Пальцы были ледяными. На тыльной стороне ладони отчетливо виднелось пятно от ожога: после столкновения машина загорелась, и родители закрыли меня собой. Когда меня вытащили, многие говорили, что я родился под счастливой звездой, но я-то знал, что моя жизнь куплена ценой жизней моих отца и матери. Я выжил, а на теле чудом осталось лишь несколько легких ран и ожогов, один из которых — на тыльной стороне левой кисти…
Тыльная сторона ладони? Подождите, что-то здесь было не так, от этого осознания по телу побежали мурашки. Позже, поскольку Хань Цяо это не нравилось, я свел все шрамы от ожогов на теле, так почему же этот снова появился?
Я попытался встать, но стоило ноге принять на себя вес, как в икре вспыхнула резкая боль, и я снова рухнул на край кровати. Дрожащими руками я задрал штанину и опустил взгляд.
На икре красовался жуткий, затянувшийся корочкой шрам. В тот год во время аварии мою ногу чем-то зажало, повредив не только сухожилья, но и распоров плоть на добрых полпальца. Рана выглядела так, будто образовалась совсем недавно, и цвет её всё еще отсвечивал розоватым. Если бы это не была свежая травма, она физически не могла бы выглядеть подобным образом. При этом кожа на остальных участках голени была гладкой и упругой — как ни посмотри, это была кожа далеко не сорокалетнего человека.
В наступившей темноте моё сердце заколотилось как безумное. Переведя дыхание, опираясь на больную ногу и хромая, я шаг за шагом добрался до примыкающей ванной комнаты.
В ярком свете ламп с зеркала на меня смотрел перепуганный и бледный юноша с копной густых черных послушных волос, широко раскрытыми сияющими глазами, изящным подбородком и лишёнными краски губами, похожими на лепестки розы… Отражение было до боли знакомым и одновременно чужим.
Это был я. Я в семнадцать лет.
http://bllate.org/book/25316/3018015
Готово:
