Готовый перевод Desert Encounter, Kidnapped by the Warlord / Пленник пустыни: Похищенный властелином Запада: Глава 4

Он думал: как же хорошо.

Вечером он лежал в постели и не мог уснуть.

Не потому, что кровать была жесткой — в Холодном дворце кровати еще жестче, — а потому, что вокруг стояла такая тишина.

Ночь в Холодном дворце мертва и безмолвна: лишь изредка раздается скрежет мышей, грызущих дерево, или доносится издалека мерный стук водяных часов, ледяным напоминанием отсчитывающий часы.

Здесь же ночь жила своей жизнью: за окном шумел ветер, позвякивали верблюжьи бубенцы, доносились звуки хуци, на котором кто-то играл невесть в каком доме, а также шумные голоса нескольких торговцев из соседнего постоялого двора, выпивавших и игравших в пальцы.

Си Юй заложил руки за голову и, прислушиваясь к этим звукам, чувствовал себя необычайно спокойно.

Си Юй закрыл глаза.

Во тьме перед ним возникла карта.

Не та, что нарисована на бумаге, а созданная им самим — такая, где каждую гору и каждую пустыню он исходил своими ногами.

Начальной точкой этой карты была Столица, а конечная еще не была отмечена.

Си Юй мысленно повторял про себя: на запад. Еще на запад. Идти до тех пор, пока хватит сил.

После этого он заснул.

Ночь прошла без сновидений.

На следующее утро Си Юй проснулся от звуков ударов молота.

Кузница принялась за работу.

Си Юй открыл глаза, какое-то время лежал в постели и прислушивался к этому необычному стуку молота, находя его забавным.

Он поднялся и распахнул окно. Солнечный свет единым потоком хлынул внутрь, такой яркий, что он прищурился.

На глинобитной стене во дворе притаилась ящерица. Она лениво грелась на солнышке, раскинув лапки, и даже хвост ее не шевелился ни на йоту.

Начался новый день. Ему предстояло продолжать путь на запад.

Путь на запад — это направление, а не цель.

Си Юй уже ровно семь дней тихо и незаметно стоял лазаретом в этом уединенном пограничном городке.

Дело было вовсе не в том, что он не мог уйти: хозяйка постоялого двора ежедневно твердила, что торговые караваны, отправляющиеся в дальний путь на запад, выступают каждые три дня, верблюды выносливы, а дорога ровна.

Если бы он действительно горел желанием сорваться с места и уйти, то еще позавчера на рассвете должен был взобраться на верблюжий горб и вместе с шумной вереницей людей погрузиться в бескрайние желтые пески.

Но он почему-то никуда не спешил, и в нем не было ни капли тревоги по поводу грядущего пути.

К чему спешить?

Восемьнадцать лет заточения в глубокой дворцовой клетке были достаточно долгими, чтобы стереть любые порывы души, исчерпать все надежды и по дюйму заморозить живые годы в мрачных и безмолвных глубинах Холодного дворца.

В те годы время было не в его власти, и судьба не принадлежала ему: все решения — уйти или остаться, жизнь или смерть, почет или позор — были крепко сжаты в чужих руках.

Ныне же он наконец сбросил оковы многослойных дворцовых стен: мир огромен, горы и реки бескрайни, и впервые право выбора целиком и полностью оказалось в его собственных руках.

Си Юй мог идти медленно, медленно осматриваться по сторонам, потихоньку растрачивая года и месяцы, которые были ему задолжали в прошлом.

Путь на запад — это направление, а не цель. Место, куда он хотел отправиться, называлось «иным краем», и пока это находилось за пределами дворцовых стен, годилось абсолютно любое.

Поэтому Си Юй мог каждый день спать до полудня, а затем вытащить хромой бамбуковый стул к дверям постоялого двора и просто смотреть на улицу.

Смотреть, как приходят и уходят торговые караваны, а медные колокольчики на шеях верблюдов звенят от одного конца улицы до другого; смотреть, как старик, торгующий лепешками с кунжутом на противоположной стороне улицы, с громким шлепком раскатывает тесто; смотреть, как несколько малышей гоняются за хромой собакой по пыльной дороге.

В руке Си Юя порой лежала пиала с прохладным чаем, а порой не было ничего — он просто складывал руки на коленях и, подобно коту, наконец-то добравшемуся до солнца, лениво прищуривался.

Си Юй постепенно осознавал, как сильно привязался к этому созерцанию людей и обычной мирской жизни.

За годы, проведенные в глубоком дворе, живой человек был величайшей редкостью в этом мире и в то же время — холоднейшей из преград.

Обширная территория Холодного дворца из года в год оставалась пустынной и заброшенной, заросшей дикой травой; кроме Старого Чжоу, который прислуживал ему с детства, здесь почти не удавалось никого увидеть.

Придворные служанки, изредка приходившие по приказу принести еду, передвигались торопливо, опустив головы и пряча глаза, не смея даже бросить на него случайный взгляд — словно этот изгнанный в Холодный дворец принц был неким оскверненным, зловещим существом, к которому опасно приближаться.

В эти долгие годы его спутниками были лишь холодный ветер, одинокая луна, увядшие цветы и бесконечное одиночество; человеческое тепло, людская суета и радости жизни оставались недосягаемой мечтой.

Здесь же улицы кишели людьми.

Зазывающие торговцы, спорящие о цене иноземки, гонцы, проходящие мимо с конями в поводьях — на лицах каждого из них было написано что-то свое.

Си Юй всматривался в каждого и мысленно сочинял про них истории.

Тот мужчина с тюком шкур направляется в Столицу за богатством, женщина, прижимающая к груди ребенка, ждет возвращения мужа, а старик, прикорнувший в уголок стены, в молодости, должно быть, служил солдатом.

Си Юй наделял их происхождением, характером, причинами и следствиями, а затем с чувством глубокого удовлетворения прятал эти истории в своем сердце, ни с кем ими не делясь.

Это была его собственная, сокровенная радость.

Но он наблюдал не только за другими. Он наблюдал за собой.

Хозяйка постоялого двора поставила за стойкой медное зеркало размером с ладонь; оно было отполировано не слишком ярко, и всё отраженное в нем казалось затянутым словно бы пеленой желтоватой марты.

Си Юй, проходя мимо, порой бросал на него тайный вороватый взгляд.

Человек в зеркале был одет в политое до белизны зеленое платьице, длинные волосы были собраны на затылке простой тканевой лентой, а несколько выбившихся прядей свисали по бокам лица, слегка иссушенные пограничным ветром.

Кожа все еще оставалась бледной, но приобрела чуть больше красок, чем в Холодном дворце, и губы больше не казались болезненно-бледными.

Когда здоровье улучшилось, черты лица стали еще более выразительными.

Эти природные персиковые глаза с приподнятыми к вискам внешними уголкам казались смеющимися, даже когда он не улыбался; а крошечная родинка под правым глазом, отчетливо выделявшаяся на почти прозрачной коже, напоминала черное зернышко песка, упавшее на снег.

Он немного понаблюдал за собой в зеркало, а после водрузил на голову старую бамбуковую шляпу-доули.

Шляпа оказалась слегка великовата, и опущенные поля могли скрыть половину лица.

Он также подтянул повыше воротник одежды, чтобы спрятать подбородок.

Проделав все это, он снова заглянул в зеркало.

У человека в зеркале виднелись лишь глаза, однако приподнятые уголки глаз и та самая родинка все еще смутно угадывались в тени.

Си Юй привык прятать свое лицо все те восемнадцать лет, что провел в Холодном дворце.

Теперь же, оказавшись за стенами дворца, это лицо, напротив, стало самой приметной его частью.

Си Юй не боялся чужих взглядов, но он помнил слова старого евнуха: слишком красивое лицо — это грех, а слишком красивое лицо в глазах людей с дурными намерениями — грех вдвойне.

Когда человек путешествует в одиночку, не имея ни власти, ни влияния, ни покровителей, броская внешность — не благословение, а беда.

Поэтому он продолжал наблюдать за улицей из-под полей шляпы. Сквозь эту тонкую завесу тени он чувствовал себя в безопасности.

Именно на закате седьмого дня Си Юй впервые обратил внимание на стук молота из кузницы.

Строго говоря, он слышал его и раньше — этот стук не прекращался с самого первого дня его заселения на постоялый двор, звеня и ударяя с самого утра и до позднего вечера.

Однако прежде он не придавал этому значения, считая фоновым шумом пограничного городка, который сливался с звоном верблюжьих колокольчиков и криками торговцев и не представлял собой ничего особенного.

Лишь в этот вечер, допив у дверей последний глоток прохладного чая, он вдруг понял, что что-то здесь не так.

Стук молота обычных кузнецов всегда ритмичен.

Дзынь-дзынь-дзынь, дзынь-дзынь-дзынь — с чередованием силы ударов, напоминая старую мелодию, которую слушают уже несколько сотен лет.

Но стук молота этого соседа по кузнице был иным: блям, блям, блям — каждый удар наносился тяжело и весомо, интервалы были одинаковыми, а сила неизменной, словно удары приходились на какую-то упрямую точку.

Молот любого другого человека со временем утомил бы руку: утром удары выходили тяжелее, а послеполудня — легче. У этого же кузнеца от зари до заката не было ни единого слабого или фальшивого звука.

Это был ритм не кузнечного ремесла. Это был ритм неких тренировок.

Си Юй опустил пиалу с чаем и слегка повернул голову.

Поля шляпы скрывали большую часть его лица, оставляя на виду лишь изящную линию подбородка и плотно сжатые губы.

Он долго прислушивался, а затем тихонько усмехнулся.

Хозяйка постоялого дворца как раз вышла на крыльцо, чтобы убрать сушеный красный перец, и, услышав, как он сидит у входа и смеется в одиночестве, озадаченно спросила: — Эй, книжник, чему ты улыбаешься?

Он ответил: — Сосед-кузнец забавный.

Хозяйка закатила глаза к небу: — Забавный? Он сломал уже две наковальни! Разве это ковка железа? Это больше похоже на разрушение дома!

Она подхватила корзину с перцем и вернулась в помещение, продолжая бормотать себе под нос: — И откуда только взялся этот варвар? Говорит, что кузнец, а по мне — так воюет...

Си Юй ничего не ответил.

Послушав стук молота еще немного, он поднялся и занес бамбуковое кресло обратно в комнату.

Заходящее солнце клонилось к закату, и вся пыльная улица окрасилась в насыщенный оранжево-красный цвет, словно кто-то выплеснул на край неба целую кадку киновари.

Он прислонился к дверному косяку и сквозь тень от полей шляпы посмотрел на кузницу.

У входа в мастерскую были свалены сломанные железные изделия и груды обломков камня, занавеска была приоткрыта наполовину, а внутри царил кромешный мрак, скрывавший людей.

Си Юй постоял еще немного, отвел взгляд и вернулся в свою комнату для гостей.

Этой ночью он принял решение: остаться еще на несколько дней. Верблюдов искать спешить не надо, следовать за караваном тоже не к спеху.

Его заинтриговал тот кузнец.

Когда человек странствует в одиночку, уделить время созерцанию интересных людей — отнюдь не пустая трата времени.

Интересно, не соскучитесь ли вы? (｡ò ∀ ó｡) На самом деле эта история развивается неспешно.

Глава 6. Откуда ты родом?

На следующий вечер ему наконец довелось воочию увидеть этого кузнеца.

Си Юй, по обыкновению, сидел у входа на постоялый двор.

Солнце уже село, закатное зарево догорало на краю неба, и уличные торговцы начали сводить свои лавочки.

Си Юй только что искупался, его волосы еще не успели высохнуть, поэтому он не стал надевать шляпу, а лишь небрежно собрал длинные пряди на затылке лентой. Несколько влажных прядей прилипли к шее, намочив воротник зеленого платья.

Рукава были закачаны до локтей, обнажая тонкие белые предплечья; запястные косточки слегка выступали, а под кожей смутно проступали синеватые вены.

Опустив голову, он вытирал руки полотенцем, когда боковым зрение заметил, что из кузницы кто-то вышел.

Он не стал поднимать голову сразу.

Лишь скользнул по фигуре мимолетным взглядом из уголка глаз.

Этот человек был высоким.

Он казался на голову выше самого Си Юя, а его телосложение было просто великолепным — не избалованная дородность, а та крепкая и выносливая плоть, что закаляется в бушующем пламени и кровавых битвах: широкие плечи, узкая талия, а рельефные мышцы под грубой холщовой одеждой слегка перекатывались при каждом движении.

Кузнец был обнажен по пояс, на спине у него висело измазанное грязью полотенце, а все тело покрывали пот и угольная пыль.

Бронзовая кожа тускло блестела в лучах заката, а спина была испещрена густой сетью старых и новых шрамов.

Он подошел к колодцу, вытащил ведро воды и опрокинул его себе на голову.

Вода с громким плеском обрушилась на землю, забрызгав его сапоги и края штанин.

http://bllate.org/book/25300/3016259