Тайсюэ — это место, где обучаются дети знатных семей. Обычно принцев отправляют туда лишь по достижении четырёх лет. Каждое утро они занимаются гуманитарными науками с учителями, а после обеда вместе с остальными детьми приступают к боевой подготовке. В каком-то смысле это площадка, на которой принцы с малых лет начинают создавать собственные группировки влияния.
В государстве Дамяо крайне редко назначали наследника столь рано, но ситуация с Сюань Чэ была особенной. Сюань Муюй нашел какой-то предлог вроде того, что на Наследном принце лежит огромная ответственность и его нужно воспитывать как можно раньше, и просто забросил трехлетнего Сюань Чэ в обучение.
Сюань Чэ отправился в Тайсюэ, гадая, что же на уме у того человека.
В Тайсюэ было множество отдельных павильонов и комнат, и самая большая из них, разумеется, принадлежала Наследному принцу. Учителя Сюань Чэ звали Шань Цзыло. Он носил звание советника, отвечающего за тайные дела, и получил эту должность несколько лет назад по рекомендации в рамках системы оценки чиновников. Говорили, что он был невероятно эрудированным ученым.
Войдя в комнату, Сюань Чэ увидел лишь сидящего там юношу в серых одеждах. Тот склонил голову, и на первый взгляд казался совершенно заурядным человеком. Но стоило ему поднять взгляд и встретиться глазами с Сюань Чэ, как принц словно провалился в глубокий древний колодец: глаза юноши были настолько черными, что казались бездонными. Его прежде невзрачные черты лица в одно мгновение обрели неземную отрешенность, словно перед Сюань Чэ был не простой смертный, а кто-то далекий и непостижимый.
Шань Цзыло?!
Сюань Чэ был поражен, но и Шань Цзыло не остался равнодушным. Он никак не ожидал, что трехлетний ребенок после встречи с ним лишь слегка приподнимет брови. Несмотря на явное удивление, в глазах малыша по-прежнему царило спокойствие!
Их первая встреча оставила глубокий след в сердцах обоих.
Методика преподавания Шань Цзыло сводилась к полному попустительству. Бросив фразу Не понимаешь — спрашивай, он добавил: Прочитай и выучи наизусть, после чего швырнул перед Сюань Чэ стопку книг. Сюань Чэ взглянул на них: Четверокнижие и Пятикнижие.
Проведя в этом мире три года, Сюань Чэ понял, что история здесь до эпохи Восточной Хань шла так же, как и в его прошлой жизни. Культурная основа, классические трактаты — всё было идентично. Еще до начала занятий Сюань Чэ предполагал, что местным книжникам тоже придется зубрить эти труды. И теперь, взглянув на них, он убедился в своей правоте.
Сюань Чэ читал Четверокнижие и Пятикнижие в прошлой жизни. Он всегда считал, что, будучи китайцем, нельзя забывать наследие предков. Однако современное чтение и то, что требовалось от древних, — две большие разницы!
Древние люди подходили к чтению со всей суровостью: читали книгу и тут же учили её наизусть, особенно классику. Что самое страшное, они действительно могли запомнить всё содержание от корки до корки и помнить его всю жизнь. Хотя в те времена книг было не так много, как в будущем, Сюань Чэ считал, что в плане языковых способностей древние превосходили потомков, как небо превосходит землю. Те ребята из будущего вряд ли могли связать два слова, не используя сквернословие, а уж об изящной речи и мечтать не приходилось.
А теперь эта языковая способность, которой Сюань Чэ так восхищался, легла бременем на его плечи, и у него разболелась голова. Ни Янь Юй, ни нынешний Сюань Чэ не были гениями, лишь немногим умнее обычных людей, и способностью запоминать всё с первого взгляда он не обладал. Неужели правда придется заучивать всё до последней строчки?
Проведя утро в полузабытьи за книгами, Сюань Чэ подавленным вернулся во дворец Цинлян.
После обеда начались тренировки.
В императорском дворце был плац, специально отведенный для обучения принцев боевым искусствам. Основой была езда верхом, фехтование и стрельба из лука, чему обычно обучал начальник Запретной стражи. Однако элитные отпрыски великих семей часто проходили специальную подготовку еще до поступления во дворец, поэтому они не всегда нуждались в наставлениях начальника стражи, а скорее выполняли роль сопровождающих для принцев.
Как только Сюань Чэ появился на плацу, все взгляды устремились к нему, и прежний лидер — старший принц — мгновенно оказался в тени.
Старший принц, Сюань Во, был вторым по старшинству, у него была старшая сестра. Сюань Во был сыном покойной императрицы Жун Юй, первым законным сыном, а его мать — самой любимой женщиной императора. Казалось бы, престол по праву принадлежал ему, но появление Сюань Чэ изменило многое.
Рядом с Сюань Во находился еще один ребенок — третий принц Сюань Хуань. Его мать была лишь невзрачной наложницей, не обладавшей ни властью, ни влиянием, поэтому он стал тенью старшего принца, ища у него защиты. Сюань Хуань смотрел на младшего брата, окруженного толпой, и в его глазах читались зависть и робость.
Среди всеобщего внимания Сюань Чэ заметил, как стоящий в стороне Сюань Во одарил его полным ненависти взглядом. Похоже, их отношения с этим братом в будущем добром не кончатся. Сюань Чэ почувствовал бессилие. Он питал особые чувства к понятию брат, и если бы это было возможно, он ни за что не хотел бы враждовать с ним.
В академии было около двадцати детей. Большинство отпрысков высокопоставленных чиновников поступали в Тайсюэ после шести лет, так что все присутствующие были старше Сюань Чэ как минимум на два года. Все они, разодетые в шелка, крутились вокруг него, наперебой представляясь и пытаясь завести разговор.
Сюань Чэ хоть и находил это утомительным, но набрался терпения и выслушал их, пока не появился начальник стражи.
Начальник Запретной стражи Вэй Цинлань был ростом под метр девяносто, что для древних времен было невероятным показателем. Среди детей он казался башней, и его тень полностью накрывала Сюань Чэ. При этом у гиганта были весьма утонченные черты лица: смуглая кожа, тонкие брови, длинные глаза с приподнятыми уголками, маленький четкий нос и тонкие губы розового, как у девушки, цвета. Когда такой человек хмурился, это выглядело даже как-то жалобно.
В тот момент, когда Вэй Цинлань нахмурился, Сюань Чэ как раз натягивал тетиву. Принцу было всего три года, он не привык к нагрузкам, и даже самый маленький лук давался ему с трудом. Вэй Цинлань, заметив это, слегка нахмурился. Если бы он сделал это более выразительно, это было бы одно, но его мимолетное, едва уловимое выражение лица создало атмосферу такой скорби, что Сюань Чэ, мельком взглянув на него, оторопел.
Большой медведь с жалостливым выражением лица?!
Сюань Чэ от неожиданности дернул рукой, тетива выскользнула, и стрела, беспомощно пролетев, упала, не долетев до цели и трех метров.
Воцарилась тишина.
Мальчик, который был выше Сюань Чэ на голову, подошел, похлопал его по плечу и с глубокой скорбью прошептал на ухо: Ваше Высочество, я вас понимаю!
Другие дети тоже тяжело закивали, даже стражники, пришедшие с начальником, выглядели весьма странно.
Смертоносность начальника Запретной стражи оказалась поистине выдающейся…
Видимо, сам начальник Вэй тоже осознавал свой эффект, потому что с беспомощным видом велел Сюань Чэ пока отложить лук и перейти к базовым тренировкам — стойке мабу.
Те, кто впервые вставал в мабу, редко могли продержаться дольше пяти минут. Сюань Чэ, малыш, чья голова была не больше ладони, не то что пять минут — уже через минуту начал шататься, а к третьей минуте его ноги дрожали, словно в лихорадке. Обычно дети трех-четырех лет в такой ситуации либо падали в обморок, либо просились остановиться, но психологически Сюань Чэ было двадцать семь. Он был сдержанным, упрямым и гордым, поэтому сжал зубы и терпел молча. Когда тот жалостливый медведь вспомнил про него, Сюань Чэ уже не мог даже разогнуть ноги.
Когда пришло время возвращаться, Сюань Чэ не мог поднять ног, но не желал, чтобы ему помогали. Стиснув зубы, он, пошатываясь, добрался до Восточного Дворца. Вечером, когда слуги делали ему массаж, он испытывал такую невыносимую боль, что в итоге потерял сознание и крепко уснул, даже не заметив прихода Сюань Муюя.
Лишь в начале ночи Сюань Муюй пришел навестить сына, но тот уже спал.
Маленькая фигурка лежала на кровати на боку, тонкие брови были слегка нахмурены, а рядом лежала книга Великое учение.
Сюань Муюй бережно убрал с лица ребенка прядь волос. Он знал, что этот гордый сын сегодня по-настоящему вымотался. Обычно, стоило ему подойти к кровати, как ребенок тут же просыпался, а сегодня, даже когда отец коснулся его лица, никакой реакции не последовало.
Сюань Муюй положил книгу на стол, поправил одеяло и тихо вышел, думая, что если завтра Сюань Чэ попросит об отдыхе, он непременно разрешит.
Однако на следующий день Сюань Чэ не стал отпрашиваться и, хромая, отправился на занятия.
Войдя в кабинет, он обнаружил, что его ждет не Шань Цзыло, а Сюань Муюй!
Сюань Чэ удивился: Отец-император?
Мы с Цзыло будем учить тебя по очереди, — улыбнулся Сюань Муюй, глядя на сына с нежностью и жалостью. — Ноги еще болят? Может, пропустишь послеобеденную тренировку?
Не нужно, — сухо ответил Сюань Чэ, в голосе которого сквозила решимость.
Сюань Муюй не стал спорить и продолжил свой урок.
После обеда снова была стойка мабу, и возвращался Сюань Чэ с прежним упорством. Вечером жалобные крики стихли, и если прислушаться, можно было услышать лишь монотонное чтение книг, изредка прерываемое приглушенными стонами боли.
Придя вечером, Сюань Муюй снова увидел Сюань Чэ, который спал, нахмурившись, с той же самой книгой под рукой.
На третий день появился Шань Цзыло и потребовал зачитать текст.
...Когда подлый человек остается в праздности, он совершает всякое зло. Увидев же благородного мужа, он пытается скрыть свои дурные поступки и выставить напоказ добродетели. Но когда люди смотрят на него, они видят его насквозь, как будто видят его сердце и печень. В чем же тогда польза? Это и значит, что искренность внутри проявляется снаружи. Поэтому благородный муж должен быть осторожен, когда он один. Цзэн-цзы сказал: Десять глаз смотрят, десять рук указывают — как же это серьезно! Богатство украшает дом, добродетель украшает тело. Поэтому благородный муж должен быть искренен в своих помыслах.
Звонкий детский голос разнесся по комнате. Каждое слово падало, как жемчужина на нефрит; Сюань Чэ выговаривал всё четко, плавно, не допуская ни единой ошибки.
Шань Цзыло был удивлен, в его глазах на мгновение промелькнул блеск, после чего он велел Сюань Чэ продолжать чтение самостоятельно.
После обеда — мабу. Вечером — повторение материала сквозь стоны.
Каждый раз, приходя на урок, Шань Цзыло заставлял Сюань Чэ читать наизусть.
Эта жизнь, где приходилось трудиться до изнеможения, длилась почти месяц. Сюань Чэ постепенно привык к дискомфорту от тренировок. Со всем так: сначала больно, но если перетерпишь — настанет время пожинать плоды. Неизвестно, стало ли так благодаря детской памяти, но заучивание книг пошло гораздо легче: достаточно было прочитать два-три раза, и он запоминал текст, еще на шаг приблизившись к великому мастерству запоминания с первого взгляда.
Однажды вечером Сюань Муюй пришел навестить сына и неожиданно увидел, что тот сидит на кровати с книгой в руках. Увидев на себе такой пристальный взгляд огромных, сияющих глаз, Сюань Муюй улыбнулся.
Сюань Чэ поправил одежду, закинул длинные волосы за спину и попытался слезть с кровати, чтобы поприветствовать отца, но тот остановил его.
Если устал — отдыхай, — сказал Сюань Муюй.
Сюань Чэ не стал церемониться, полулежа на изголовье, и произнес: Отец-император.
Сюань Муюй присел рядом, с любовью погладил его по лицу и добавил: Раз каждый день так тяжело, может, не стоит так много учиться?
Сюань Чэ отвел взгляд, уклоняясь от ласки, и сухо ответил: Разве этого не требует господин Шань? — он произнес это тоном человека, который говорит о незыблемых вещах, но в голосе чувствовалась глубокая обида.
Сюань Муюй не сдержал смеха: Он делает это ради твоего же блага.— Умгу, сынок знает. Учитель — тот, кто передает Дао, обучает ремеслу и развеивает сомнения. Он передает Дао, — сдвоенным, насмешливым голосом произнес Сюань Чэ. Его пухленькие детские щеки надулись, выглядя донельзя мило.
Сюань Муюй рассмеялся еще веселее, но в душе подумал, что фраза учитель — тот, кто передает Дао, обучает ремеслу и развеивает сомнения поистине лаконична.
Увидев, что Сюань Муюй нахохотался вдоволь, Сюань Чэ тоже вернул себе невозмутимый вид.
Сюань Муюй сообразил, что больше ему сказать нечего, и произнес:
— Отдыхай.
— Угу, и император-отец ложись отдохнуть пораньше.
Сюань Муюй вернулся во дворец Цинлян, где его ждал Шань Цзыло.
На лице Шань Цзыло застыло отстраненное выражение, но положенные почести он соблюл безукоризненно:
— Ваше Величество.
— Садись, — сказал Сюань Муюй. — Что думаешь о нем?
— Умный, послушный, особенный, — кратко и четко ответил Шань Цзыло.
Сюань Муюй отозвался мычанием, опустил голову и сделал глоток чая, а мгновение спустя с некоторой нерешительностью произнес:
— Так он… может быть Шань Фэном?
Уголки губ Шань Цзыло изогнулись в холодной усмешке, не лишенной сарказма:
— Ваше Величество слишком много о себе возомнили.
— Неужели? — Сюань Муюй словно не заметил холодной усмешки Шань Цзыло и пропустил мимо ушей его шпильку, продолжая: — Но те глаза… они действительно так похожи…
Шань Цзыло безжалостно оборвал его:
— Ваше Величество, разве вы сами его не проверяли? У него нет ни малейшего таланта к рисованию, в котором старшая сестра была искуснее всего; стихи из Книги Песен, так любимые ею, ему совершенно безразличны; каллиграфию, к которой старшая сестра относилась небрежно, он упорно преследует; а Четырехкнижие и Пятикнижие, которые старшая сестра терпеть не могла, он зубрит наизусть. Старшая сестра хоть и была упряма, но вовсе не стремилась во всем первенствовать; сестра была страстной, а он — холодным; сестра любила движение, а он тих. И уж тем более на его теле нет и следа от того шрама. Наследный принц и старшая сестра — это два абсолютно не связанных между собой человека. Ваше Величество, как же много в поднебесной похожих друг на друга людей!
Шань Цзыло осекся, понизил голос и холодно бросил:
— К тому же, даже если бы старшая сестра переродилась, она бы решительно не пожелала вновь ступить в императорский род — даже в качестве вашего сына!
Сюань Муюй смолчал. Он был не в силах опровергнуть эти живые, бьющие в цель факты.
Он не Шань Фэн. Сюань Муюй знал это наверняка, просто не мог отпустить.
День десятилетней давности врезался в мир Сюань Муюй, словно нежданный сон.
Среди заполнявших небо алых кленовых листьев трепетали белые одежды, развевались черные волосы; юноша стоял на ветру, зажав меж пальцев пламенеющий лепесток. Солнце служило ему плащом, белые облака — сапогами, ветер пел для него, а цветы танцевали. И все же ничто не могло растопить одиночество, таящееся в черных омутах глаз. Вдруг юноша снова улыбнулся, его тонкие, подобные побегам бамбука пальцы разжались, и красные клены закружились вокруг него волшебными искрами. Казалось, он был любимцем самой природы, и вся красота поднебесной сосредоточилась в той улыбке, навеки пленив сердце Сюань Муюй.
Сюань Муюй понял, что пропал, пал безвозвратно и уже не сможет отступить. Все чувства, заброшенные и пущенные на самотек за шестнадцать лет, вмиг обрушились на эту мимолетную улыбку.
Сюань Муюй думал, что ему придется бросить вызов всему миру и возвести мужчину в ранг императрицы, но он никак не ожидал, что небеса преподнесут ему величайший дар: юноша на поверку оказался девушкой, дочерью знатного северного рода, цветущей девой на выданье, еще не знающей брачных уз. Сюань Муюй никогда прежде не находил мир столь прекрасным.
В день церемонии возведения в императрицы юная дева в роскошных фениксовых одеждах походила на те осенние клены, заливавшие горы: красная, как пламя, ослепительно прекрасная. Сюань Муюй, беря ту нефритовую руку в свою, и помыслить не мог, что час пылающего клена станет часом его увядания…
Шань Цзыло смотрел на ребенка перед собой и вспоминал ту же самую улыбку, что видел десять лет назад, но не находил между прежним человеком и нынешним ни малейшего сходства. Тот человек обладал столь пылким нравом — это был алый клен, чистый огонь, в то время как этот мальчик погружен в безмолвие вод, от него веет прохладой бамбука и одиночеством холодной пучины. Между ними не было абсолютно ничего общего.
Шань Цзыло снова тяжело вздохнул.
Сюань Муюй наконец утомило происходящее, он перевел взгляд с книги на лицо Шань Цзыло. Встретившись глазами с теми бездонными черными омутами, он медленно произнес:
— Почему наставник нынче так раздражителен?
Шань Цзыло снова подумалось, что та женщина никогда бы не заговорила подобным образом. Она бы непременно подбежала, хлопая его по плечу и весело приговаривая: Чего это ты хмуришься! При этой мысли он невольно улыбнулся про себя.
Пока Шань Цзыло был целиком поглощен собственными воспоминаниями, голос Сюань Чэ зазвучал вновь — все тот же звонкий, но прохладный голосок:
— Наставник вспомнил кого-то?
Шань Цзыло вздрогнул, поднял глаза на Сюань Чэ и с внезапным ужасом осознал, что потерял самообладание перед ребенком, да еще и позволил себя раскусить! Но больше всего его потрясло то, что человеку перед ним исполнилось всего три года!
Сюань Чэ вовсе не собирался затевать долгих разговоров, но настроение Шань Цзыло чересчур мешало ему читать, и ему пришлось сделать собеседнику замечание.
Сюань Чэ попросту захлопнул книгу, остановился прямо перед Шань Цзыло и произнес:
— Из-за чего наставник так кручинится? Если вспомнил кого-то, почему бы не высказаться? Если держать все на сердце, оно затвердеет и станет неподъемным. Наши сердца — Сюань Чэ ткнул пальцем себя в грудь, — очень малы, им не вынести столько тяжести.
Шань Цзыло остолбенел и широко раскрыл глаза.
— Сейчас я всего лишь трехлетний малыш и многого не понимаю, но слышать могу о многом. Когда я вырасту, понимания прибавится, а вот слушать стану всё меньше. Сюань Чэ сделал паузу, заглядывая в глаза Шань Цзыло: — Наставник, вы позволите мне послушать?
В кабинете царила тишина. Угольки в жаровне изредка потрескивали: «треск-треск». Шань Цзыло слышал дыхание — свое и чужое. Он и сам не знал, сколько они так просмотрели друг на друга, но когда заговорил снова, уже отчетливо понимал, что трехлетний ребенок сумел его убедить:
— У меня когда-то была старшая сестра…
Шань Цзыло услышал собственный голос — глуховатый, пропитанный тоской и бесконечной скорбью.
— Она была не самой красивой на свете, но стоило ей улыбнуться, как от нее невозможно было отвести глаз. В ее имени было слово «клен», и она безумно любила клены, особенно те, что алеют осенью, — цветом они напоминали огонь, от которого слезились глаза…
Сюань Чэ вдруг вспомнил сады Восточного Дворца, сплошь засаженные кленовыми деревьями.
— Потом она вышла замуж за одного человека. В день свадьбы она блистала в одеждах феникса, в самую прекрасную пору женской жизни она походила на бушующее пламя… Тот мужчина безумно любил ее, всегда старался исполнять любые капризы, дарил все, чем владел, кроме одного — свободы…
Сюань Чэ внезапно прервал его глухим голосом:
— Твоя сестра потом умерла, ведь так?
Выражение лица Шань Цзыло застыло в ту самую секунду, когда смолкли слова. Он уставился на Сюань Чэ, и во взгляде его читалось чистое изумление.
Слишком легко предсказуемый финал: горная птица, запертая в клетке, в конце концов зачахла от тоски.
Сюань Чэ посмотрел на внутренний двор, где одиноко зеленела лишь одна сосна, чья хвоя казалась особенно неуместной на фоне золотой осени.
Обернувшись, Сюань Чэ произнес:
— Наставник Шань, а может, мне звать вас дядей?
Когда наступала осень, Восточный Дворец утотал в багрянце кленовых листьев.
Вернувшись в Восточный Дворец, Сюань Чэ не обнаружил под ногами ковра из алых листьев — слуги уже успели все подмести.
Странного в том, какие деревья сажают во дворец, не было ничего, но вот то, что несколько кленов в Восточном Дворце росли исключительно в юго-восточном углу двора, причем хаотично и вразнобой, выглядело необычно.
Хотя китайское классическое искусство и не требовало строгой геометрической правильности на западный манер, понятие гармонии неба и человека все же подразумевало определенную обработку. Клены же в Восточном Дворце выглядевшие так, будто их посадили как попало, шли вразрез со строгой искусственной красотой остальных дворцовых построек.
— Тутё Цюн, эти клены посажены слугами? — спросил Сюань Чэ у стоящей за его спиной женщины средних лет.
Тутё Цюн ответила:
— Должно быть. Говорят, много лет назад Его Величество лично приказал их посадить.
— Тогда почему они так беспорядочно рассажены?
— Этого я не знаю. Слышала лишь, что изначально весь Восточный Дворец хотели засадить ими, но потом по какой-то причине работы внезапно свернули. Дворец долго стоял заброшенным, за ним никто не ухаживал, вот они и разрослись как попало. Разве Вашему Высочеству не нравится?
— Нет, мне нравится. Алый клен очень красив, — бросил Сюань Чэ, а затем осведомился: — Сколько лет назад это было?
— Перед тем годом, кажется, — небрежно бросила тутё Цюн.
Сюань Чэ оглядел клены, вспоминая слова Шань Цзыло.
Клен…
— Тутё Цюн, ты знаешь, как звали императрицу?
Тутё Цюн улыбнулась:
— С чего это Вашему Высочеству вдруг стала интересна императрица? Она ведь ушла из жизни почти девять лет назад, меня тогда еще во дворце не было — откуда мне знать ее имя? К тому же имена императриц — не то, что позволено произносить нам, слугам.
— Ох…
Прошло несколько дней, и пару кленов в Восточном Дворце срубили, заменив их побегами бамбука. Во дворце, разумеется, никто не стал возражать против столь незначительных перемен, а явившийся ночью Сюань Муюй, заметив нововведение, лишь небрежно поинтересовался, неужто Сюань Чэ не по душе клены.
Сюань Чэ взглянул на него и, убедившись, что Сюань Муюй вроде бы не сердится, ответил:
— Клены слишком красные, от их вида кружится голова.
Сюань Муюй лишь кивнул, глядя на бамбук:
— И впрямь, бамбук тебе подходит больше, кленовые листья слишком броские.
Сюань Чэ на мгновение стало забавно. Кленовые листья — вещь по сути своей тоскливая, с чего бы им быть броскими? Скорее уж дело не в яркости кленов, а в том, что он сам слишком бесхитростен и тих? Задумавшись об этом, Сюань Чэ вновь ощутил некую отчужденность от окружающего мира. Из всех людей этой жизни искреннюю привязанность он питал, пожалуй, лишь к этому отцу, любившему вечно искать приключения на свою голову.
Впрочем, столь равнодушная реакция Сюань Муюя казалась ему изрядно странной.
Интерес Сюань Муюя к нему должен был проистекать из эффекта переноса, однако, судя по рассказам Шань Цзыло, он едва ли походил на ту женщину — их характеры разнились как небо и земля. Неужто дело во внешности? Да и можно ли найти сходство в чертах трехлетнего ребенка?
Судя по всему, Сюань Муюй был привязан к той женщине до мозга костей и любил лишь кленовые листья. Стоило им опасть, как он застрял в той осени навсегда, ибо осень без кленов теряла для него всякий смысл. Не будь оно так, Сюань Муюй не стал бы изо дня в день игнорировать государственные дела, при этом во дворце по-прежнему не было слышно ни музыки, ни песен.
Вот только в таком случае оставалось непонятным, почему он ничуть не отреагировал на пересадку кленов.
Сюань Чэ взглянул на Сюань Муюя, полностью поглощенного партией в го, и счел, что этого мужчину чертовски трудно понять.
Сюань Муюй, словно почуяв взгляд, поднял голову и спросил:
— Что такое?
— Нет, ничего, — Сюань Чэ вернул себе бесстрастное выражение. — В этой партии сынок ничего не понимает. Как мне ходить?
Словно услышав имя любимого человека, Сюань Муюй довольно улыбнулся, посадил Сюань Чэ себе на колени, зажал между пальцами белый камень и произнес:
— Игра строится вот так…
Сюань Чэ в очередной раз мысленно вздохнул, сетуя на свое детское тело.
http://bllate.org/book/25277/3014651
Готово:
