Место, где госпожи любовались представлением с обезьянкой, представляло собой слегка возвышенную, изящную беседку в заднем саду поместья Ци. Уголки ее крыши украшали золотые колокольчики, а позади тянулась длинная галерея, ведущая прямо во внутренние покои.
Со всех четырех сторон беседка завешивалась тонкими марлевыми занавесями.
Госпожи находились внутри, а служанки ожидали на ступеньках снаружи.
Старуха, показывавшая фокусы с обезьяной, держала животное за поводок и со всем почтением стояла на ровной площадке неподалеку от беседки.
И в этот момент посреди нарастающих и затихающих испуганных визгов внезапно налетел резкий порыв ветра и откинул марлевую занавесь…
Тот резкий порыв ветра, взметнув легкие занавеси, тут же утих, сделавшись мягким.
Бамбуковые листья закружились по воле ветра, легко взмывая вверх и опускаясь, а затем плавно упали на землю.
Донесся и аромат цветов гибискуса.
Сначала из упавших на землю нежно-зеленых бамбуковых листьев появилась пара расшитых туфелек с пушистыми помпонами, затем — изящный стан, облаченный в одежды из зеленого шелка, а выше открылась пара улыбающихся глаз.
Следом по обе стороны от зеленого платья протянулись белые, нежные руки, казалось, источавшие влагу, и аккуратно надломили грубую веревку, стягивавшую мне шею.
Я испуганно пропищал:
— Цин-шэ?
Женщина наклонилась, ее руки уже обвились вокруг меня, черные волосы скользнули с белоснежной шеи, и она приблизила свои губы, похожие на лепестки азалии, к моему мохнатому лицу…
— Ай! — завопил я, и вся моя шерсть вместе с блохами встала дыбом.
Сколько бы лет ни прошло, это змеиное скольжение и холодная мягкость неизменно заставляли кровь стыть в жилах любой обезьяны!
Женщина выпрямилась:
— Обезьяна, мы не виделись двадцать лет. Я уже превратилась в человека, почему же ты до сих пор меня боишься?
Я отступил на шаг:
— Ты приняла человеческий облик, но все равно остаешься холодной, мягкой и безбородой. Змея, мне не по себе.
Женщина весело рассмеялась, извиваясь телом и оставаясь такой же гибкой, будто у нее совсем не было костей.
Ее мягкие уголки глаз слегка приподнялись к вискам, напоминая размытые следы воды, и она произнесла:
— И люди, и сестрица Бай говорят, что это называется грацией.
Снова усмехнувшись, она добавила:
— Только ты один меня боишься и твердишь, что я все вылитая змея.
С тех пор как Цин-шэ и Бай-шэ отправились в мир людей, сменилось двадцать круговоротов расцвета и увядания горных цветов.
Упрямый нрав Цин-шэ тех лет изменился так, что стал мне непонятен. И все же та знакомая до боли змеиная сущность, казалось, никуда не делась из ее естества.
Слушая ее, я лишь сильнее вжался в себя.
Высказавшись, Цин-шэ перестала обращать на меня внимание. Она окинула взглядом лежавших вокруг неподвижных людей, сложила ладони и презрительно усмехнулась.
Затем, покачивая бедрами, направилась в беседку.
Ее движения были столь размашистыми, что казалось, будто передвигается ползущая змея.
Она откинула марлевую занавесь, вошла внутрь и уставилась на молодую женщину с закрытыми глазами и тщательно созданным образом. Цин-шэ легко ткнула ее пальцем, высунула ставшую гораздо короче после принятия человеческого облика язычок, чей кончик, словно весенняя вода, скользнул по кругу по лицу женщины, и заливисто рассмеялась:
— Некрасиво. Не такая гладкая, как я.
Насмеявшись вдоволь, она отдернула руку, с глухим стуком отпустила лицо женщины и обернулась ко мне:
— Обезьяна, а ты-то как здесь очутилась?
Я и сам толком не понимал.
Спасаясь от лесного пожара, я спустился с гор, и какая-то пожилая женщина в каком-то полузабытьи приволокла меня сюда.
А потом эта старая баба принялась хлестать меня никуда не годной верёвкой, заставляя выполнять разные трюки.
Я и сам не знал, почему Цин-шэ, отсутствовавшая столько времени, вдруг объявилась передо мной после того порыва ветра.
Я уже собирался ответить, но, оглядев поверженных ниц людей, Цин-шэ произнесла:
— Скоро они очнутся, пойдем-ка со мной.
Я кивнул.
Цин-шэ подхватила меня, и мы вихрем умчались прочь, подхваченные налетевшим ветром.
Мне казалось, что я сам превратился в ветер, стремительно проносящийся сквозь мир людей.
Мы пронеслись так, что зазвенели серебряные браслеты в лавке ювелира,
закачались шесты из соломы, сплошь усеянные засахаренными фруктами на палочках, а запахи улицы — пота, сладостей и стряпни — смешались в единое целое.
Голоса зазывал, крики торцовых и стук конских копыт растворились в гуле.
Одежды людей на мгновение надулись от ветра и затрепетали.
Струйки дыма от очагов унеслись вместе со мной далеко вдаль.
Этот ветер стих лишь в густой, высокой, непроходимой, сочной и чистой бамбуковой роще, где мы снова обрели свой облик — я и Цин-шэ.
Цин-шэ поднесла к носу рукав, принюхалась и недовольно произнесла:
— Опять смердит человеческой едой и дымом очагов.
Я попытался подражать ей и тоже понюхал свою лапу, но ничего не почувствовал.
Цин-шэ рассмеялась:
— Ты же не принял человеческий облик, вот и не чуешь этой гадости.
Не церемонясь, Цин-шэ прильнула к земле, как это делают змеи, изогнув половину тела, с явным облегчением перевела дыхание и снова спросила меня:
— Я учуяла твой обезьяний дух еще издалека и увязалась за тобой по пятам прямо в поместье Ци. Ты же не хотел покидать горы? Как тебя занесло в владения семьи Ци?
Вспомнив тот лесной пожар, дотла выжженное море деревьев и бегущих в панике зверей, я почувствовал глубокую тоску.
Я думал, что лунный свет и лесное море будут вечно отражаться друг в друге и цвести красотой.
Кто же знал, что море деревьев покинет этот мир первым, оставив одинокий лунный свет горевать в одиночестве.
Я повесил голову и обо всем рассказал.
Цин-шэ втянула носом аромат бамбуковых листьев, долго молчала, а затем произнесла:
— Луна есть везде. В мире людей тоже светит луна.
Я покачал головой: нет, все не то. Это уже совсем не та луна, что утешала меня столько лет.
Неизвестно когда Цин-шэ вновь отрастила змеиный хвост истинного облика, оставив верхнюю часть тела человеческой, и прислонилась к горному бамбуку. Подумав немного, она сказала:
— Если тебе некуда идти, отправляйся со мной. Мир людей — не лучшее место для жизни, а твои духовные силы еще слишком слабы. Если снова нарвешься на такую же старуху, глядишь, и до смерти забить могут.
Я уныло кивнул в знак согласия.
Цин-шэ немного подумала и добавила:
— Я теперь тоже сменила имя, сестрица Бай нарекла меня Ли Цинтун. А у тебя есть имя? В человеческом мире без имени никак нельзя.
Я покачал головой:
— Я обезьяна, а не человек, мне человеческие прозвища ни к чему.
Цин-шэ на мгновение замерла, окинула взглядом мой обезьяний вид и рассмеялась:
— И то верно, это мы с сестрицей Бай приняли человеческий облик…
Услышав это, я переспросил:
— Сестрица Бай? Это та белая змея?
Цин-шэ отмахнулась:
— Она не любит, когда ее называют белой змеей. Теперь она тоже сменила имя, ее зовут Бай Сянь.
По законам человеческого мира я должна звать ее старшей сестрой.
Цин-шэ поджала губы:
— Мне это кажется жутко неестественным, так что я немного сократила.
С этими словами Цин-шэ принялась теребить меж пальцев бамбуковый лист и с улыбкой произнесла:
— Сестрица Бай все меньше и меньше похожа на змею.
Улыбка ее была печальной.
Мы немного поговорили, как вдруг раздался зычный окрик, и с небес полоснула серебряная молния:
— Нечисть, убирайся!
Лицо Цин-шэ изменилось, она схватила меня, вновь растворилась в ветре и мгновенно взмыла вверх.
Серебряный свет неотступно следовал за нами по пятам. Когда Цин-шэ принесла меня в небо над оживленными кварталами людей, преследователь, судя по всему, засомневался и сбавил скорость.
Цин-шэ воспользовалась моментом, прочертила в воздухе ослепительную полосу и на ходу выкрикнула:
— Редко встретишь человека, практикующего боевые искусства! Вместо того чтобы усердно совершенствоваться, ты преследуешь нас — невинных существ, не обагривших руки кровью! Какая же в этом справедливость?
С этими словами она толкнула меня вниз и тихо проговорила:
— У этого юного мастера меча со мной старые счёты. В заднем саду семьи Ци сильная ци инь, ступай туда, твой обезьяний дух там затеряется. Позже я тебя разыщу.
Она слегка подтолкнула меня, и я почувствовал, как стремительно уменьшаюсь, превращаясь в шпильку для волос, после чего плавно полетел вниз, в сторону какого-то двора.
И наконец очутился в чьих-то руках.
Ци Чжи почувствовал резкую боль в голове. Придя в себя, он обнаружил, что лежит в беседке, а рядом с его рукой упала необычайно нежная и хрупкая на вид заколка из чистейшего хрусталя с изображением пляшущей маленькой обезьянки.
http://bllate.org/book/25190/3000559
Готово:
