Глава третья. Рассеивается туман — и открывается бездна страдания
Вечером Сяо Лун снова вернулся домой грязным, как чертнокнижник. На сей раз всё было странно: старший папа не наготовил для него целую гору вкусностей, а младший не строчил свои тексты в кабинете. В атмосфере витало нечто зловещее.
Полный смутных сомнений, мальчик отправился в ванную. Когда он вышел, Сян Цинъюнь уже накрыл на стол. Никаких изысков — лишь холодные закуски. Даже рис разогрели с прошлого вечера, и поскольку на троих его бы не хватило, Сян Цинъюнь быстренько заварил лапшу в большой кастрюле с прозрачным бульоном.
Сяо Лун уселся за стол. Острое чутье подсказало ему, что критиковать еду сейчас точно не стоит, поэтому он лишь осторожно поинтересовался:
— А где младший папа?
Сян Цинъюнь вздохнул:
— Сначала поешь.
В этот момент дверь спальни отворилась, и оттуда вышел Е Цзявэнь с осунувшимся, изнуренным лицом. Сян Цинъюнь засуетился, поднялся со стула, бросил испуганный взгляд на скудные остатки еды на столе и виновато произнес:
— Я… я пойду еще яйцо пожарю.
Е Цзявэнь холодно и равнодушно бросил:
— Не нужно, у меня нет аппетита.
С этими словами он сел за стол, налил себе пиалу бульона и уставился в одну точку, бездумно разглядывая дно посуды.
Сяо Лун тревожно заерзал, покусывая палочки:
— Пап, вы что, поссорились?
Е Цзявэнь слабо улыбнулся ему:
— Ничего страшного. Просто плохо себя чувствую, кусок в горло не лезет. Ешь давай.
Он бросил взгляд на закуски и добавил:
— Если не наешься, в шкафу печенье осталось.
Сяо Лун послушно опустил голову и принялся за еду. Ужин прошел в жуткой тишине. Слышен был лишь стук столовых приборов — никто не смел вымолвить ни слова. Сяо Лун даже ел с редкой для себя аккуратностью, смертельно боясь издать лишний звук и сделать и без того тяжелую атмосферу еще более удушливой.
Осиротив первую пиалу, Сяо Лун отложил палочки и неуверенно начал:
— Папа…
Он перевел взгляд с Е Цзявэня на Сян Цинъюня.
— Я тут хотел с одноклассниками съездить отдохнуть, на Хайнань. Нас там больше десятка человек собирается, в общем, поездка в честь окончания школы…
Е Цзявэнь, казалось, витал где-то далеко:
— М? А? Когда поездка? Разве ты не хотел в Японию?
Сяо Лун тут же оживился:
— Это другое дело! Одно дело — ехать с папами, и совсем другое — с ровесниками. Я хочу и туда, и туда!
— Кхм, — слегка кашлянул Сян Цинъюнь. — И сколько нужно денег?
— Если буду экономить, двух тысяч должно хватить, — ответал Сяо Лун.
Сян Цинъюнь вопросительно посмотрел на Е Цзявэня. Тот с бесстрастным лицом произнес:
— Дай три тысячи. Возьми с запасом, на случай непредвиденных обстоятельств. Деньги в дороге прячь надежнее, смотри, чтобы не вытащили.
Сян Цинъюнь кивнул:
— Хорошо, завтра с утра сгоняю в банк, сниму тебе денег.
Сяо Лун радостно ухмыльнулся:
— Да не к спеху, мы в конце месяца едем, на целую неделю. А как вернусь, так и с вами в Японию рванем! Хе-хе!
Е Цзявэнь сразу после ужина ушел в спальню. Сян Цинъюнь даже не стал мыть посуду — бросился за ним и прикрыл за собой дверь. Е Цзявэнь сидел на кровати, тупо глядя на него стеклянными глазами:
— Чего тебе?
Сян Цинъюнь присел перед ним на корточки, бережно взял его руки в свои и заискивающе спросил:
— Малыш, ты уже не сердишься?
Е Цзявэнь горько усмехнулся:
— Разве от злости есть толк? Ну позлюсь я, и что, ты сможешь вернуть те сорок тысяч?
Не дожидаясь ответа, он продолжил:
— Цинъюнь, неужели тебе самому не кажется это диким? За столько лет ты отдал им сотни тысяч, да даже если меньше — не меньше ста тысяч точно! Почему раньше я молча терпел и сглатывал, а теперь меня так прорвало?
Сян Цинъюнь жалко и беспомощно пролепетал:
— Ничего такого… Ты имеешь полное право сердиться, я знаю, что виноват. Но ведь он мой младший брат, я просто… потерял голову…
Е Цзявэнь покачал головой:
— Нет. Даже если бы он не был твоим братом, ничего бы не изменилось. Ты у нас святой благодетель для всех вокруг, а хуже всего обращаешься с теми, кто ближе всего. Я всё понял. Моя голова тоже окончательно повредилась, раз я всё это время дурил вместе с тобой. С какого перепуга я экономил на каждом гроше, круглый год ходил в старой одежде, не покупая себе ни единой обновки? Больше десятка лет не был ни в каких поездках, жил впроголодь, только чтобы другие жировали на сэкономленные мной деньги? Чем я тогда лучше тебя? Ты же у нас великий филантроп, вселенский благодетель! Раз тебе так нравится разбрасываться деньгами, отдавай всю зарплату мне, мы с Сяо Луном с удовольствием ее потратим.
Сян Цинъюнь прижал его ладони к своему лицу, не зная, что и ответить.
Е Цзявэнь наклонился к нему, глядя пустым взглядом:
— Я даю тебе последний шанс. Иди и потребуй вернуть эти сорок тысяч. И поклянись, что больше никогда не станешь раздавать деньги налево и направо. Мы заживем как прежде, и я снова стану прежним. Либо… С меня хватит такой жизни. Давай тогда изменим правила игры: мне больше не придется выкраивать каждую копейку и горбатиться ради этого дома. Будем жить одним днем: сколько упало в руки — столько спустили. Растратим всё — значит, сказке конец, и тянуть лямку больше не придется.
Сян Цинъюнь уже собирался что-то возразить, но Е Цзявэнь оборвал его:
— И не думай, что я блефую. Я говорю абсолютно серьезно. До меня наконец дошло: в этом мире лучше всего живется бесстыдным паразитам. Только дураки продолжают позволять обдирать себя как липку.
От этих слов Сян Цинъюнь помрачнел:
— Не говори так. Цинтяню и его семье действительно приходится тяжело. У него жалованье всего три тысячи, а на шее ребенок, учеба, да и просто выживать надо. Он пришел ко мне, потому что и впрямь оказался в безвыходном положении.
Е Цзявэнь холодно отрезал:
— Не желаю это слушать. Спорить с тобой бесполезно. По-твоему, все вокруг страдают: если они зарабатывают три тысячи, то должны жить на тридцать тысяч, а ты при заработке в десять тысяч обязан влачить жалкое существование на восемьсот юаней. Ты-то у нас железный человек, стерпишь. А я связался с тобой — значит, сам виноват, должен терпеть вместе с тобой. Извини, я больше не намерен в этом участвовать.
С этими словами он лег на кровать и отвернулся. Что бы Сян Цинъюнь ни говорил дальше, он больше не произнес ни звука.
Почти всю ночь Е Цзявэнь проворочался без сна. В голове роился хаос из воспоминаний о прожитых годах. Жизнь с Сян Цинъюнем и вправду выдалась тяжелой. Поначалу они приехали на заработки в город С., брались за любую, самую грязную работу. Кое-как накопили копейку, и тут Сян Цинъюнь предложил заняться бизнесом — так они ввязались в оптовую торговлю. Первые пару лет дела действительно шли неплохо. Е Цзявэнь, обладавший хорошим стратегическим видением, настоял на покупке собственного жилья, чтобы наконец обрести почву под ногами. В итоге они приобрели двухкомнатную квартиру, оформив ипотеку на двадцать лет с ежемесячным платежом в четыре тысячи. Позже Сян Цинъюнь загорелся идеей торговать чаем. Занялись — прогорели, но убытки еще укладывались в рамки разумного. Однако следом его облапошили мошенники: кто-то сбежал со всеми деньгами, оставив его абсолютно голым должником с грузом в двести с лишним тысяч на плечах.
Когда пришло время отдавать долги, они едва не продали квартиру. Но Е Цзявэнь уперся рогом: мол, долги можно выплатить со временем, а лишиться дома — значит разрушить всё. Им снова пришлось пойти работать по найму в госучреждения, чтобы кое-как сводить концы с концами. В разгар самых лютых преследований со стороны кредиторов им под дверь подливали собачью кровь и оставляли кровавые отпечатки ладодей, в почтовый ящик кидали лезвия бритв и жуткие фотографии. Стиснув зубы, они пережили и это. Затянув пояса потуже, они наконец расплатились с долгами и начали копить для собственной семьи. Но тут подоспел переходный возраст Сяо Луна — бунтующий подросток скандалил с ними каждый день, называл их противными и несколько раз пытался сбежать из дома.
Наконец Сяо Лун повзрослел, научился проявлять заботу, у них появились и квартира, и машина. Е Цзявэнь уже думал, что заря долгожданного счастья наконец забрезжила над их порогом, как вдруг тяжелая туча в виде этих сорокó тысяч рухнула на него, лишив возможности дышать.
Когда-то Е Цзявэнь был беззаботным юношей, не имеющим ни малейшего понятия о деньгах. Но теперь, пройдя через страх и унижения нищеты, он стал болезненно чувствителен к финансам. Накопления казались ему продолжением его собственной жизни; он слишком хорошо знал, что без денег в этом мире не выжить.
Всего пару дней назад ему казалось, что он видит зарю счастья, но то был лишь обманчивый морок. Когда туман рассеялся, перед ним вновь разверглась бездонная, уходящая во тьму пропасть повседневного отчаяния.
На следующий день, промучившись сомнениями, Сян Цинъюнь все-таки набрал номер младшего брата. Как бы тяжело ни было говорить о таком, он попытался завести разговор о возврате денег. Предсказуемо, Сян Цинтянь на другом конце провода завопил как резаный. Сначала он голосил, что брат хочет их погубить, а затем заявил, что средства уже переданы нужным людям в школе и забрать их назад невозможно. Видимо, Сян Цинтянь прекрасно понимал, что сам по себе старший брат никогда бы до такого не додумался — его наверняка заставил Е Цзявэнь. Тогда брат принялся поливать грязью самого Е Цзявэня: дескать, тот ни во что не ставит родню мужа, чужак чистой воды, который даже не считает их одной семьей, и вообще, пора бы Сян Цинъюню уяснить, кто ему по-настоящему близок. Взбешенный Сян Цинъюнь отчитал брата на чем свет стоит, заявив, что пусть у него и нет жены, но Цзявэнь для него важнее любой родни! В ответ Сян Цинтянь бросил фразу о том, что возвращать нечего, и швырнул трубку.
Не прошло и нескольких минут, как позвонила мать. Она тоже отчитала Сян Цинъюня с ног до головы, попутно проезжаясь по Е Цзявэню: мол, парень слишком много на себя берет, живет с мужиком, так еще и родного брата за родственника не считает, и вообще от сожительства мужиков с мужиками добра не жди. В полном отчаянии Сян Цинъюнь горько бросил матери в ответ:
— А ты сама хоть раз попыталась относиться к Цзявэню как к родному сыну?!
После этого разговора у Сян Цинъюня на душе скребли кошки. Он прекрасно понимал, что вернуть деньги уже не удастся. Но как теперь смотреть в глаза Е Цзявэню? Сян Цинъюнь был устроен так: в подобных ситуациях он не винил ни брата, ни мать, ни Е Цзявэня, ни небеса с землей — он винил исключительно себя. Он корил себя за то, что самовольно отдал их с Цзявэнем общие сбережения брату, и за собственную никчемность. Из-за каких-то сорокó тысяч — суммы, которой иному хватит лишь на один поход в ресторан — их дом превратился в поле боя. Он не смог обеспечить Цзявэню и Сяо Луну достойную жизнь, не сумел подняться вместе с братом и теперь мог винить лишь собственные слабые руки.
Вернувшись с работы домой, Сян Цинъюнь застал Е Цзявэня сидящим перед выключенным телевизором в полной задумчивости. Подойдя ближе, Сян Цинъюнь опустился перед ним на колени, взял его за руки и снизу вверх заглянул в лицо:
— Малыш, я сегодня звонил Цинтяню. Он сказал, что деньги уже ушли в школу, забрать их нельзя… Не сердись ты так, выслушай меня. На этот раз я предельно ясно понял, как сильно облажался, я всё обдумал. Если эти сорок тысяч не вернуть, я заработаю их сам. Я буду больше работать сверхурочно, возьму левые заказы, стану пахать изо всех сил и сделаю всё возможное, чтобы вы с Сяо Луном ни в чем не нуждались.
Е Цзявэнь с горечью покачал головой:
— Послушай, ты ведь до сих пор не понимаешь, чего я хочу. Мне не нужно, чтобы ты надрывался до седьмого пота, и дело вовсе не в сумме. Я просто хочу, чтобы в нашем доме царили уют и покой, а не то чтобы нас каждый день кто-то поучал и норовил обобрать до нитки. Цинъюнь, я не требую, чтобы ты отрекся от родни. Но помогать можно в беде, а не содержать дармоедов без конца. Родственники из твоей деревни — это бездонная бочка, ее не заполнишь. Мы же не Гейтсы какие-нибудь, зарабатываем копейки, сами только-только долги закрыли, а ипотеку платить еще десять лет. Умоляю тебя, думай хоть иногда обо мне и о Сяо Луне, а не о посторонних людях!
Сян Цинъюнь тут же пообещал:
— Буду, обязательно буду. Я всегда думаю только о вас, малыш, я люблю тебя.
Поскольку деньги вернуть не удалось, Е Цзявэнь кипел от злости. Он чувствовал себя наглейшим образом обманутым: раз уж деньги всё равно уплыли чужим людям, лучше бы он сам их спустил на ветер! В понедельник он отправился прямо в мебельный центр ИКЕА, решив наконец побаловать семью полезной покупкой. Их телевизор до сих пор оставался тяжелым громоздким ящиком старого образца, а не изящной плоской панелью, как у всех вокруг. Бывая в гостях у коллег, Е Цзявэнь давно завидовал этим тонким экранам, которые можно вешать прямо на стену.
Пройдясь по рядам, он изучил множество марок жидкокристаллических телевизоров. Ему безумно приглянулся широкий экран с кристально чистой, невероятно четкой картинкой, от которой не уставали глаза. К тому же такой дисплей можно было использовать как монитор для стационарного компьютера. На примете у него осталось две модели: одна от Samsung за семнадцать тысяч, а вторая, подешевле, от Sharp — за шесть. Вариант за семнадцать отпадал сразу: если выложить такие деньжищи, на счетах останется всего двадцатка, что делало их финансовое положение катастрофически уязвимым, учитывая растущего ребенка. Возле модели за шесть с лишним тысяч он простоял добрых полчаса: то переключал каналы, то пробовал запустить игру, едва ли не мечтая разобрать устройство по винтику, чтобы изучить изнутри. В конце концов даже продавец-консультант потерял терпение и раздраженно поинтересовался, намерен ли мужчина вообще что-то покупать. Е Цзявэнь молча покачал головой и ушел с пустыми руками. В спину ему отчетливо донеслось презрительное фырканье.
По дороге домой в метро Е Цзявэнь думал о том, что зря пожалел денег раньше — на те сорок тысяч можно было взять две самсунговских панели и одну шарповскую. Повесить по одной в спальнях и гостиной, поставить в комнате Сяо Луна — и никаких споров о том, что смотреть. А теперь? Деньги ухнули в воду так глубоко, что даже пузырей не осталось.
В вагоне было не протолкнуться. Прямо рядом с ним стоял мужчина, от которого разило крепким запахом подмышек. Эта вонь накатывала волнами, отчего у Е Цзявэня кружилась голова. Но вагон был забит под завязку, сдвинуться с места не представлялось никакой возможности, так что оставалось лишь морщиться и терпеть. В какой-то момент ему показалось, что сзади чья-то рука бесцеремонно гладит его ниже спины. Почудилось? Вряд ли задница пожилого мужика представляла для кого-то интерес, но в давке чужим рукам просто некуда было деться. Е Цзявэнь попытался отвернуться, чуть подавшись вперед. Однако эта рука тут же скользнула ему на бедро и принялась настойчиво шарить по ноге.
Е Цзявэнь разозлился, но устраивать истерику с пощечинами и криками на весь вагон он, взрослый мужчина, не собирался. Пришлось терпеть до следующей станции. Наконец двери открылись, и он, кипя от гнева, принялся пробиваться к выходу сквозь толпу, громко покрикивая:
— Дайте пройти, дайте выйти!
Протискиваясь мимо дородной женщины средних лет, он случайно задел ее, на что та злобно и визгливо рявкнула:
— Куда прешь, старый хрыч! Не мог заранее к выходу протиснуться, раз выходить собрался?!
Сжав зубы, Е Цзявэнь не стал с ней связываться и вылетел на перрон в самый последний момент, прежде чем двери закрылись.
Пересев на третью ветку, он отвлекся и проехал две остановки, пока не заметил за окном незнакомый пейзаж. Как оказалось, станции третьей и четвертой линий находились на одной платформе, и из-за рассеянности он сел не в тот поезд. Пришлось выходить, ехать обратно и пересаживаться снова.
Вернувшись в свой жилой комплекс, он заметил у подъезда знакомый полосатый седан — значит, Сян Цинъюнь уже вернулся с работы. Проходя мимо машины, Е Цзявэнь с ужасом обнаружил, что на заднем бампере содрана краска и красуется глубокая царапина. Сердце у него ёкнуло, и он бросился наверх.
Сян Цинъюнь хлопотал на кухне. Увидев влетевшего мужа, он приветливо улыбнулся, не переставая помешивать еду лопаткой:
— Малыш, ты где пропадал?
Е Цзявэнь с порога набросился на него:
— Это кто нам так машину ободрал?!
Сян Цинъюнь замер, чуть убавив огонь под сковородой:
— По дороге домой меня зацепил новичок. Подожди немного, я доготовлю и всё расскажу.
Не желая ждать ни секунды, Е Цзявэнь потребовал ответа:
— Кто виноват? Стряс с него компенсацию?
Сян Цинъюнь перевернул овощи и неторопливо ответил:
— Выйди пока в комнату, я сейчас закончу и всё спокойно объясню.
По одной только реакции мужа Е Цзявэнь понял всё. Остатки самообладания едва удерживали его от взрыва, но усилием воли он заставил себя выйти в гостиную и опуститься на диван.
Спустя пять минут Сян Цинъюнь вышел из кухни, вытирая руки о фартук, снял его и повесил на ручку двери.
Е Цзявэнь тяжело вздохнул:
— Ну, выкладывай.
Сян Цинъюнь сел напротив, сложив руки на коленях, как прилежный школьник:
— Когда я ехал домой, дорогу перегородила машина новичка. За рулем была девчонка, только недавно права получила, дистанцию не рассчитала и въехала мне в хвост. Повреждения пустяковые, краску только содрала, вина полностью ее…
— Полностью ее вина? — перебил Е Цзявэнь. — И ты взял с нее денег за ремонт?
Сян Цинъюнь виновато опустил глаза:
— Она… студентка, совсем молоденькая, еще и чайник. Как врезалась, так сразу в слёзы…
От этих слов у Е Цзявэня кровь ударила в голову.
А голос Сян Цинъюня стал еще тише:
— Она так рыдала, что мне стало неловко требовать с нее компенсацию… Ущерба-то всего на пару сотен. Я сказал, что у меня есть страховка, мол, обращусь в компанию, так что…
Е Цзявэнь был готов завыть:
— Царапину на бампере можно закрасить, это же не шкуру с нее живьем содрали! Чего она ревела? Давай я перед тобой поплачу — ты мне сорок тысяч вернешь? Ты в страховую-то хоть звонил?
— Звонил, — признался Сян Цинъюнь. — Но там столько бумажной волокиты, да и покрывают они далеко не всё. Из-за пары сотен тратить столько времени и нервов… Я подумал и решил забить.
И впрямь, при мелких дорожных инцидентах, когда ущерб не превышает тысячу, водители предпочитают разбираться на месте. Возиться со справками ради грошей никто не станет.
Е Цзявэнь чувствовал себя абсолютно выжатым. По сути, это была мелочь. Раньше он бы просто махнул рукой — в конце концов, сумма небольшая, да и характер Сян Цинъюня не был для него секретом. Но сейчас, на фоне неразрешенного конфликта с сорока тысячами, эта мелочь легла сверху тяжелым грузом, вызвав глухое раздражение. Срываться на муже он больше не стал — вместо этого он решил наказать самого себя и весь вечер молча курил пачку за пачкой на балконе. Перед сном Сян Цинъюнь заглянул туда и обнаружил пепельницу, которую опустошал только утром, снова доверху набитую окурками.
Прошло пару дней. Во время ужина, когда вся семья была в сборе, Е Цзявэнь обратился к пасынку:
— Сяо Лун, тут такое дело… Мы с папами должны тебе кое-что сказать.
Сян Цинъюнь и Сяо Лун одновременно отложили пиалы, уставившись на него с одинаковым недоумением.
Е Цзявэнь медленно произнес:
— Насчет поездки в Японию. У нас с твоим старшим папой в августе намечается важная работа, так что поехать мы не сможем. Но раз ты так рвался в Японию, мы подумали… как насчет того, чтобы купить тебе путевку в туристическую группу, и ты съездишь туда один?
Сяо Лун опешил, но ответил с удивительным для его лет пониманием:
— Если у вас дела, давайте лучше слетаем на зимних каникулах. Я не спешу. Ехать одному скучно, вся суть семейного отдыха теряется.
Е Цзявэнь помолчал пару секунд, выдавил из себя улыбку и потрепал пасынка по волосам:
— Умница. Тогда отложим поездку на эти каникулы, или на следующее лето. Раз уж мы пообещали, то обязательно свозим тебя.
После ужина Сян Цинъюнь остался мыть посуду, а Е Цзявэнь взял Сяо Луна на вечернюю прогулку. То ли лифт спустился слишком резко, то ли сказывалось что-то еще, но стоило Е Цзявэню переступить порог кабины, как у него в глазах потемнело и он рухнул без чувств. Придя в себя, он увидел перепуганного Сяо Луна, который тряс его за плечо и отчаянно кричал:
— Папа! Папа, что с тобой?! Не пугай меня!
Е Цзявэнь, придерживая раскалывающуюся голову, с трудом приподнялся и слабым голосом спросил:
— Что случилось?
Мальчик всхлипывал:
— Ты вышел из лифта, у тебя вдруг начались судороги, и ты упал!
Е Цзявэнь глубоко вздохнул, позволил Сяо Луну помочь ему подняться и, отмахнувшись, с натянутой улыбкой успокоил сына:
— Пустяки. Обычное дело, пониженный сахар.
Убедившись, что к отцу возвращаются силы, он смог ходить самостоятельно и выглядел более-менее нормально, Сяо Лун немного успокоился. С тревожным блеском в глазах он предложил:
— Пап, давай я отвезу тебя в больницу?
— Не нужно, — отрезал Е Цзявэнь. — Какая от врачей польза? Накачают глюкозой, и всё. Низкий сахар означает нехватку углеводов, пошли лучше купим шоколадку.
Он с детства терпеть не мог больницы. Во-первых, он искренне считал, что большинство недугов медики лечить не умеют, а легкое недомогание проходит само; во-вторых, современные больницы славились своими дикими поборами — за один визит приходилось выкладывать несколько сотен, и тратить деньги так бессмысленно ему совсем не улыбалось.
http://bllate.org/book/24848/2938742
Готово:
