Когда в императорский дворец доставили секретное донесение из Внешней Монголии, уже стояла глубокая ночь.
За окном косой моросящий дождь барабанил по углам карнизов. В спальне тлел благовонный порошок чанджуй, а язычки свечей едва заметно клонились от сквозняка. Пэй Цин сидел за императорским столом, набросив на плечи черное халатоподобное одеяние; волосы не были полностью забраны в корону, и несколько черных прядей спадали на щеки, еще сильнее подчеркивая его яркие, чарующие черты лица и белизну кожи, похожую на снег.
Он был слишком хорош собой.
С самого детства и до сего дня он бесчисленные разры слышал эти слова.
Одни произносили их с изумлением, другие — со злобой, третьи — с вожделением, а кто-то заворачивал их в обертку лести, но на деле все они напоминали протянутые руки, готовые через ткань одежды наощупь оценить, сколько стоят его кости и кровь.
Когда-то Пэй Цин ненавидел это лицо.
Но со временем перестал.
Раз уж красота стала клинком, он взял его в собственные руки.
И теперь, стоило кому-то бросить на него взгляд, он тут же давал понять: острие этого клинка способно и ранить.
Он медленно развернул секретное донесение на императорском столе.
Чернила на бумаге еще не высохли, и в каждой строчке говорилось о скором прибытии послов из Внешней Монголии. В их формулировках смутно угадывался след той старой, замятой истории с династийным браком.
Прочитав, Пэй Цин не изменился в лице и лишь молча поднес донесение к пламени свечи.
Языки пламени лизнули уголок бумаги, строчка за строчкой поглощая слова: «царская ставка», «старые споры», «просьба о мире».
Евнух Ван почтительно стоял рядом, опустив глаза и храня молчание.
Глядя, как оседает пепел, Пэй Цин вдруг усмехнулся.
— Евнух Ван.
Евнух Ван тут же отозвался:
— Раб здесь.
Голос Пэй Цина прозвучал очень тихо.
— Позови Мо Яня.
Кончики пальцев Евнуха Вана едва заметно дрогнули, но он тут же смиренно опустил взгляд.
— Слушаюсь.
Он повернулся и вышел. Когда двери дворца сошлись и разомкнулись, внутрь пахнуло сыростью ночного дождя, которую тут же заглушил теплый аромат благовоний.
Вскоре Мо Янь вошел в покои.
Одетый во все черное, с ножом на поясе, он обладал стройной фигурой и суровыми чертами лица, а от его облика вей той выносливостью и невозмутимостью, что воины вырабатывают годами самодисциплины. Войдя в зал, он отдал приветствие, и голос его прозвучал низко и твердо:
— Ваш слуга Мо Янь приветствует Ваше Величество.
Прислонившись к краю кушетки, Пэй Цин не велел ему подниматься и лишь молча смотрел на него сверху вниз.
Свет свечей отражался в уголках глаз императора, словно едва тлеющие угольки.
— Подними голову.
Мо Янь поднял взгляд.
Их взгляды встретились, и ему хватило одного мгновения, чтобы понять: сегодня ночью Пэй Цин сам на себя не похож.
Император по-прежнему улыбался.
Но Мо Янь слишком долго находился рядом с ним и уже давным-давно научился отличать искреннюю улыбку Пэй Цина от той, с которой тот прятал свои сокровенные мысли.
Сегодняшняя ночь принадлежала ко второй.
Чем прекраснее она казалась, тем сильнее от нее веяло холодом.
Похоже, Пэй Цина позабавил этот его чересчур серьезный вид. Медленно вытянув ногу, он носком сапога подцепил подбородок Мо Яня.
— Разве ты не вечно твердишь, что не смеешь?
Дыхание Мо Яня на миг пресеклось.
Наклонившись к нему, Пэй Цин с усмешкой произнес:
— Сегодня мне хочется узнать, действительно ли ты не смеешь.
Кадык Мо Яня судорожно дерзнулся.
Он бесчисленное количество глубоких ночей провел на страже у этих покоев, прислушиваясь к мерцанию огней внутри, зная, что Пэй Цин не спит, и зная, что, когда тому больно, он никогда не зовет на помощь.
В дождливую ночь он набрасывал на плечи Пэй Цина плащ, за что император с насмешкой спрашивал его: «Кто разрешил тебе жалеть Меня?»
В хранилище свитков он наклонялся к самому уху императора со словами: «Слуга боится, но еще больше слуга боится, что Ваше Величество об этом не знает».
И раз за разом он повторял:
— Сердце слуги преклоняется перед Вашим Величеством.
И каждый раз Пэй Цин отвечал лишь улыбкой.
Принимал его чувства, но ничего не возвращал взамен.
Позволял приблизиться, но запрещал задавать вопросы.
Сегодня же император словно собственными руками приоткрыл эту границу на самую малую долю дюйма.
Мо Янь не сдвинулся с места.
Он обхватил лодыжку Пэй Цина — ладонь его была горячей, а хватка сдержанной.
— Если Ваше Величество продолжит испытывать слугу, слуга и впрямь воспримет это всерьез.
Уголки глаз Пэй Цина изогнулись.
— Так воспринимай.
Мо Янь пристально смотрел на него.
В покоях стояла такая тишина, что был слышен лишь шум дождя.
Долгое время спустя Мо Янь тихо спросил:
— Ваше Величество дразнит слугу, толкая на потеряю контроля, или проверяет, причиню ли я вам вред?
Улыбка на лице Пэй Цina наконец замерла на мгновение.
Это мгновение длилось донельзя недолго — настолько, что любой другой человек и вовсе ничего бы не заметил.
Но Мо Янь увидел.
Опустив глаза, Пэй Цин неторопливо убрал ногу, но голос его остался прежним — ленивым и небрежным.
— Мо Янь, сегодня у тебя на редкость дерзкий нрав.
Мо Янь не отступил назад.
— Слуга позволяет себе вольности лишь с Вашим Величеством.
Кончики пальцев Пэй Цина чуть капризно согнулись, и он вновь рассмеялся.
— Научился парировать мои же слова.
Мо Янь опустился на колени еще ближе.
— Слуга не причинит вреда Вашему Величеству.
Пэй Цин смотрел на него. Свет свечей падал между ними, точно натянутая до предела нить, готовая вот-вот перегореть.
Спустя долгое время он поднял руку, и его пальцы легко коснулись брови Мо Яня.
— Знаешь, о чем Я думаю?
Мо Янь тихо ответил:
— Нет.
Пэй Цин усмехнулся.
Тогда Мо Янь произнес снова:
— Но слуга знает, что Ваше Величество боится.
Взгляд Пэй Цина слегка похолодал.
Будь на его месте кто-то другой, его бы уже давно вытащили во двор и предали казни.
Но Мо Янь не отстранился.
Он лишь перехватил прохладную руку Пэй Цина, накрыл ее своей ладонью и стал согревать дюйм за дюймом.
— Слуга не причинит вреда Вашему Величеству.
Повторил он вновь.
На этот раз Пэй Цин не улыбнулся.
Глядя на Мо Яня, он вдруг подумал, до чего же все это нелепо.
В зале суда он мог одним словом решить чью-то жизнь или смерть, на границе — одним указом поднять тысячи воинов, а во дворце — заставить дрожать на коленях всех, кто когда-то выказывал к нему презрение.
Но сейчас его сердце едва заметно затрепетало от простых слов Мо Яня: «не причиню вреда».
Пэй Цин неожиданно протянул руку, ухватил Мо Яня за воротник и рывком притянул к себе.
— Тогда позволь Мне взглянуть.
Дыхание Мо Яня стало тяжелым.
В следующее мгновение пламя свечи качнулось.
Тени пологов опали вниз.
Шум дождя за окном сделался еще яростнее.
Этой ночью Пэй Цин изначально рассчитывал, что по-прежнему сможет все держать под контролем.
Он думал, что сумеет наблюдать, как Мо Янь теряет рассудок, и смотреть, проявится ли у этого человека, столь громко заявлявшего о своей любви, та же самая жадность, что и у остальных, стойте только дозволить ему больше.
Но Мо Янь не проявил ее.
Его приближение было жарким, но при этом непостижимо, почти до боли бережным.
Он останавливался, стоило дыханию Пэй Цина сбиться хоть на миг; тихо спрашивал: «Вам больно?», когда пальцы Пэй Цина судорожно сжимались; а когда Пэй Цин с нарочитой улыбкой подгонял его быть смелее, Мо Янь в ответ лишь склонялся к уголкам его глаз и хрипло шептал:
— Если Ваше Величество не желает, слуга остановится.
Пэй Цин был готов назвать его деревянным чурбаном.
Хотелось бросить: Я же все разрешил, о чем ты еще спрашиваешь?
Но слова, сорвавшись на самые губы, тут же потонули в поцелуе Мо Яня.
В тот миг Пэй Цин внезапно вспомнил купальни многолетней давности.
Тогда Мо Янь случайно заблудился туда, застал его с распущенными волосами после купания и застыл за ширмой так, что кончики его ушей покраснели донельзя.
Пэй Цин тогда нарочно поддразнил его:
— Не хочешь на Меня посмотреть?
Мо Янь опустил голову, и голос его звучал до предела хрипло:
— Хочу.
Пэй Цин приподнял брови.
А Мо Янь добавил:
— Поэтому и не смею.
Хочет, но не смеет.
Тогда Пэй Цин счел это лишь забавным.
Но теперь, вспоминая об этом, он понимал: именно в этом и заключалось главное отличие Мо Яня от всех остальных.
Другие хотели — и потому протягивали руки.
Мо Янь хотел — и потому сдерживал себя.
Когда ночь дошла до своего предела, у Пэй Цина уже не осталось сил на те красивые и острые слова.
Припав к груди Мо Яня, он лежал с растрепанными кончиками волос и не успевшим сойти с уголков глаз влажным румянцем.
Мо Янь аккуратно запахнул на нем одеяния и подтянул одеяло повыше.
Движения его были столь кропотливыми, будто он заботился о лампаде, которую боится задуть ветер.
Закрыв глаза, Пэй Цин вдруг тихо усмехнулся.
— Мо Янь.
— Слуга здесь.
— Ты только что вел себя слишком дерзко.
Помолчав немного, Мо Янь тихо ответил:
— Слуга виновен.
Пэй Цин открыл глаза и посмотрел на него.
— Виновен?
Мо Янь опустил взгляд.
— Слуга проявил неуважение к Вашему Величеству.
Пэй Цин рассмеялся еще веселее.
— Что-то в тебе не было заметно страха, а теперь вдруг вспомнил про повинную?
Мо Янь взял его за руку, и подушечки его пальцев мягко заскользили по ледяным кончикам пальцев императора.
— Слуге тоже было страшно.
Пэй Цин приподнял брови:
— Чего же ты боялся?
Глядя на него, Мо Янь отвечал так тихо, что это казалось почти благоговением:
— Боялся, что завтра Ваше Величество пожалеет об этом.
Пэй Цин замер на мгновение.
Спустя короткое время он с самым беззаботным видом улыбнулся:
— О том, что Я разрешаю, Я никогда не жалею.
В глазах Мо Яня промелькнул огонек.
Наклонившись, он легко коснулся губами кончиков волос Пэй Цина.
— Сердце слуги преклоняется перед Вашим Величеством.
Сердце Пэй Цина словно легонько кольнули.
Однако он по-прежнему ничего не ответил.
Лишь лениво протянул:
— Только что добился милости — и уже спешишь заявить о своей преданности?
Мо Янь поднял на него взгляд.
— Это не заявление о преданности.
— А что же тогда?
Мо Янь произнес:
— Это страх, что Ваше Величество расслышали недостаточно отчетливо.
Кончики ушей Пэй Цина медленно порозовели.
Отвернув голову, он прежним беспечным тоном бросил:
— Кто разрешал тебе целовать Мои волосы?
Мо Янь всерьез задумался над этим вопросом.
— Слуга подумал, что Ваше Величества только что разрешили слуге вести себя еще более вольно.
Пэй Цин едва не поперхнулся от такого ответа.
Спустя полминуты он со смехом выругался:
— Бесстыдник.
Мо Янь не стал возражать и лишь крепче прижал его к себе.
На балке под крышей дворца у А Чи от долгого сидения на корточках затекли ноги.
Ему было приказано нести ночную стражу. Сначала, услышав доносившиеся изнутри звуки, он хотел удалиться, но испугался, что, отойдя слишком далеко, не сможет защитить императора, поэтому ему пришлось, закрыв уши руками, примоститься в темном углу.
Заметив, что в покоях наконец воцарилась тишина, он медленно убрал руки.
Поразмыслив немного, он пришел к выводу:
Императору вреда не причинили.
Господин стражник — тоже.
Вот только императорский стол, кажется, покривился, а на его углу даже появилась трещина.
Посмотрев на этот стол, А Чи подумал, что завтра евнух Ван, должно быть, будет горько вздыхать.
И впрямь, когда до рассвета оставалось совсем чуть-чуть, евнух Ван вошел в покои и сразу заметил перекошенный стол, мятый ковер на кушетке, упавшую на пол нефритовую застежку, а также черную поясную ленту, которая явно принадлежала не императору.
Стоя у входа, он долго хранил молчание.
А Чи спрыгнул с балки вниз.
Евнух Ван бросил на него взгляд:
— Ты был здесь всю ночь?
А Чи кивнул.
Евнух Ван спросил:
— Многое увидел?
А Чи честно ответил:
— Чего не следует — не видел.
Евнух Ван слегка перевел дыхание.
А Чи добавил:
— Чего не следует слышать — тоже закрыл ушами.
Евнух Ван: «……»
Глубоко вздохнув и тряхнув метелкой, он тихо отдал приказ юным евнухам, ожидавшим снаружи:
— Замените стол, смените ковер, а тех, кто стоял в ночном карауле, переведите во внешний двор.
Младший евнух покорно опустил голову.
Евнух Ван добавил:
— Если кто спросит, говорите, что Ваше Величество изучал доклады допоздна и случайно опрокинул тушь.
А Чи посмотрел на лежащую на полу ленту.
— От туши такое не падает.
Евнух Ван с бесстрастным лицом посмотрел на него:
— А Чи.
А Чи немедленно захлопнул рот.
Когда Пэй Цин проснулся, было уже близко к часу дракона.
Мо Янь уже помог ему расправить одежды и теперь склонился, заплетая его волосы в корону. В зеркале из желтой меди император видел лицо Мо Яня: черты его по-прежнему оставались невозмутимыми, но кончики ушей все еще слегка горели.
Посчитав это забавным, Пэй Цин неторопливо произнес:
— Ночью у тебя был такой дерзкий нрав, а нынче утром вдруг застеснялся?
Пальцы Мо Яня замерли.
— Слуга не стесняется.
Пэй Цин рассмеялся:
— Уши-то красные.
Мо Янь тихо проговорил:
— В покоях жарко.
А Чи, проходя мимо ширмы с кипой докладов в руках, бесхитростно вставил:
— Не жарко.
Мо Янь: «……»
Пэй Цин не удержался и звонко рассмеялся.
Евнух Ван как раз вносил в покои свежий чай. Услышав смех императора, он поднял глаза, но тут же поспешно опустил их.
Поставив горячий чай на столик, он произнес почтительно и ровно:
— Ваше Величество, скоро время утреннего доклада.
Пэй Цин лениво отозвался.
Затем евнух Ван добавил вполголоса:
— К слову, стол в Императорском кабинете уже заменен на новый. Тот, что был вчерашним вечером, слуги велели унести.
Улыбка Пэй Цина чуть смазалась.
Мо Янь опустил голову.
А Чи тихо добавил:
— Он треснул.
Евнух Ван на мгновение прикрыл глаза.
Однако Пэй Цин рассмеялся только веселее.
— Сегодня у евнуха Вана дурное лицо.
Евнух Ван смиренно склонил голову:
— Слуга уже стар, ему вредно переносить потрясения.
Пэй Цин, подперев подбородок рукой, посмотрел на него:
— Я ведь тебя не пугал.
Евнух Ван бесстрастно произнес:
— Ваше Величество и не пугал слугу.
— Вы лишь напугали половину обитателей спальни.
Уши Мо Яня покраснели еще сильнее.
Уголки глаз Пэй Цина изогнулись от смеха.
— Евнух Ван в последнее время берет на себя слишком много забот.
Евнух Ван поклонился:
— Слуга не смеет заботиться о Вашем Величестве.
— Просто в стенах дворца много ушей и глаз, и слуга надеется, что впредь Ваше Величество… будет соблюдать некоторую умеренность.
Пэй Цин приподнял брови:
— Ты хочешь сказать, что Я погряз в утехах?
У евнуха Вана дернулся уголок брови.
— Слуга не смеет.
А Чи поразмыслил над этим рядом и произнес:
— Чуть-чуть есть.
В покоях воцарилась кратковременная тишина.
Пэй Цин медленно перевел взгляд на А Чи.
А Чи опустил голову.
— Я буду говорить меньше.
Евнух Ван чуть не вздохнул в голос.
Пэй Цин, однако, не рассердился, лишь легко улыбнулся и поднялся с кушетки.
Мо Янь шагнул вперед, помогая ему облачиться в парадные одежды.
Одеяния ложились слой за слоем, и тот самый человек, что минувшей ночью с покрасневшими уголками глаз прижимался к груди Мо Яня, вновь превратился в восседающего на драконьем троне сурового владыку, чей взгляд холодно взирал на сотен чиновников.
Пэй Цин посмотрел на свое отражение в медном зеркале.
Черные парадные одежды, вышитые золотыми нитями драконы, нефритовая корона, скрепляющая волосы, яркие и холодные черты лица.
Он спросил:
— Мо Янь.
Мо Янь немедленно откликнулся:
— Слуга здесь.
Пэй Цин посмотрел на него сквозь отражение в зеркале.
— Если сегодня на утреннем докладе кто-нибудь вздумает принудить Меня взять наложниц, испугаешься ли ты?
Движения Мо Яня едва заметно дрогнули.
Помолчав немного, он тихо ответил:
— Испугаюсь.
Пэй Цин усмехнулся:
— Чего же ты боишься?
Мо Янь поднял взгляд, встречаясь глазами с отражением императора.
— Боюсь, что Ваше Величество согласится.
Пэй Цин легко постучал кончиками пальцев по краю стола.
— А если Я соглашусь?
Мо Янь на мгновение умолк.
— Слуга по-прежнему будет охранять Ваше Величество.
Сердце Пэй Цина дрогнуло, но внешне он по-прежнему улыбался.
— Неужели тебе так обидно?
Мо Янь ответил:
— Обидно.
Пэй Цин никак не ожидал столь прямого ответа и на секунду растерялся.
Но Мо Янь продолжил:
— Но сердце слуги преклоняется перед Вашим Величеством, поэтому пусть и обидно, я все равно буду оберегать вас.
Глядя на те сосредоточенные и преданные глаза в зеркале, Пэй Цин вдруг почувствовал, как что-то легонько кольнуло его в грудь.
Быстро отведя взгляд, он равнодушно бросил:
— Глупец.
Мо Янь тихо отозвался:
— Слуга признает.
Кончики ушей Пэй Цина слегка запылали, и он повернулся, направляясь к выходу из зала.
Снаружи уже занимался рассвет, дождь прекратился, и голубоватые каменные плиты дворцовой дороги блестели после омовения.
Чиновники всех рангов уже ждали его в тронном зале.
Они, должно быть, снова станут говорить о государственных основах, о наследниках престола, об устоях предков и о дворовых наложницах.
Они вечно предпочитают заворачивать самые уродливые помыслы в самые красивые слова.
Поднимаясь по длинным ступеням, Пэй Цин на миг замер.
Евнух Ван, шагавший позади, тихо спросил:
— Ваше Величество?
Глядя на далекие тяжелые дворцовые ворота, Пэй Цин слабо улыбнулся.
— Идем.
Сегодня он покажет этим людям.
Он не возьмет наложниц.
Не станет назначать императрицу.
Не позволит знатным родам приводить во дворец своих дочерей ради торговли властью.
И никому больше не позволит под предлогом государственных устоев указывать ему, кто должен делить с ним ложе.
Что же до Мо Яня…
Пэй Цин не обернулся.
Но он знал: этот человек неотступно следует за ним в трех шагах позади.
Точно так же, как будет следовать все последующие годы.
Клинок — у бедра, а сердце — рядом с сердцем.
Просто пока еще император не желал в этом признаваться.
Он лишь очень легко подумал про себя:
Раз уж ты боишься, то я позволю тебе обрести покой.
Чуть-чуть.
Совсем немного.
Больше нельзя.
По крайней мере, пока — нельзя.
http://bllate.org/book/24833/2937054
Готово:
