Ци Ян затянулся сигаретой, неторопливо выдохнул дым, швырнул пачку на Брата Чуаня и убрал ногу. Брат Чуань судорожно вдохнул и тяжело задыхался.
— Проваливай.
Похоже, было слишком больно. Тот, кого звали Брат Чуань, несколько раз попытался подняться, но не смог, и в конце концов несколько его прихвостней подползли, подхватили его и утащили прочь. Лу Цзяи подбежал и тупо уставился на Ци Яна. Ци Ян даже не взглянул на него, поднял с земли велосипед, перекинул ногу через раму и проехал мимо прямо рядом с ним.
— Эм... — Лу Цзяи проводил взглядом силуэт Ци Яна, исчезающий за поворотом, и с некоторым разочарованием произнес: — Спасибо тебе.
Он опустил метку, подобрал с земли свой школьный рюкзак, запихнул в него все растерявшееся по дороге и наконец выпрямился, внимательно осмотрев дорогу. Как раз в том месте, где упал велосипед Ци Яна, он обнаружил авторучку.
Он нагнулся и поднял её: корпус треснул от удара, а колпачок куда-то подевался. Проискав добрых полчаса, он нашел его в самом углу, а рядом приметил расколотый надвое кирпич, испачканный кровью.
Фонари на улице стояли редко, вечерний мрак казался затянутым пеленой тумана, а цветы хайтару источали сладковатый, тленный аромат.
Семья Лу жила в самом последнем ряду на улице Гуйхуали, от главных ворот жилого квартала нужно было идти еще долго. Квартал был старым, посреди него стоял пластиковый навес, а под ним тянулась торговая улица, где продавали много морепродуктов, отчего стоял жуткий рыбный запах. Дойдя до конца этой улицы, он бросил взгляд внутрь одного рыбного магазинчика и смутно разглядел женщину лет сорока, которая полулежала на кассе и о чем-то беседовала с мужчиной внутри.
В лавке играла песня:
— Волк сказал: моя дорогая, спасибо, что залечила мои раны...
— Овца ответила: не стоит благодарности, кто же заставил меня полюбить тебя...
...Что за бред вообще они поют?
Как волк может полюбить овцу? Скорее уж он любит ее сожрать!
Он тихонько прошел мимо, страшно боясь потревожить тех, кто был внутри.
Женщина, прильнувшая к кассе, была его нынешней матушкой — Линь Сюин.
Только вот эта его матушка целыми днями только и делала, что хихикала и болтала с этим Тан Саньцем из рыбной лавки.
Если подумать, в той жизни у него тоже была овдовевшая мать — госпожа Фэн. Она не была его родной матерью, а приходилась приемной. В древности долг воспитания ценился выше крови, и раз уж он был усыновлен госпожей Фэн, то стал ее сыном. Госпожа Фэн овдовела в молодости, детей у нее не было, и она относилась к нему как к родному. Жаль только, что жизнь ее оказалась короткой: испив чашу горестей и тягот, она вырастила его, но так и не дождалась дня, когда он успешно сдаст императорские экзамены. Очутившись здесь, эта женщина в некотором роде тоже стала его приемной матерью. Раз уж он теперь ее сын, он, разумеется, будет уважать и любить ее, заботясь о ней с такой же сыновней преданностью, как о госпоже Фэн... Но вот личная жизнь этой его матери была весьма легкомысленной.
В его эпоху женщину вроде Линь Сюин, пожалуй, заперли бы в свиную клетку и утопили в реке.
Будучи сыном, он не разбирался в женской добродетели и правилах сего мира, поэтому ему оставалось лишь делать вид, что он ничего не замечает.
Дом семьи Лу находился на улице Синфули у западной стены, они занимались продажей тофу, и снаружи стоял каменный жернов. Запах соевого молока чувствовался издалека, его не мог заглушить даже такой густой аромат османтуса.
Соседка, третья тетушка, заметив его возвращение, отворила окно, высунулась наполовину наружу и окликнула:
— Цзяи вернулся из школы? Поди-ка сюда.
Лу Цзяи с улыбкой подошел и чинно поклонился:
— Здравствуйте, третья тетушка.
Третья тетушка с улыбкой ушла на кухню. Лу Цзяи увидел, что в их гостиной работает телевизор: какая-то женщина сидела в машине и кричала: Я буду ждать тебя, буду ждать тебя! Если ты не женат, я буду ждать тебя, а если ты женился, я все равно буду ждать! Я жду тебя сейчас, я буду ждать тебя в будущем, я буду ждать тебя вечно! Я жду тебя, я жду тебя, я жду тебя до смерти!
Лу Цзяи остолбенел от увиденного.
Третья тетушка вынесла половину арбуза:
— Только что разрезала, в холодильник он уже не влезет, заберешь домой, съедите с матерью вместе.
Придя в себя, Лу Цзяи поблагодарил ее и только после этого понес арбуз домой. Дома он первым делом отправился на балкон и убрал личи, которые выставил сушиться.
Эти плоды они ели несколько дней назад, и он сохранил все косточки, намереваясь высушить их и сделать древесный уголь из личи.
Зимой для приготовления чая лучше всего подходил именно уголь из личи: от такого огня исходил тонкий аромат, и заваренный чай получался намного вкуснее.
В прошлой жизни он был барнчуком, знающим толк в изысканной жизни. Нынешнее благосостояние семьи не шло ни в какое сравнение с прошлым, приходилось экономить на всем, но от некоторых бесплатных хобби он все же не хотел отказываться — маленькая капля сладости среди горечи.
Едва он убрал косточки личи, как услышал, как снаружи какой-то мужчина весело кричит:
— Иньцзы, твой тофу Тан Саньц жрет каждый день, да никак не наестся!
— Чтоб тебя черт побрал! — со смехом выругалась Линь Сюин. — Сам-то рад бы уплетать за обе щеки, да я не даю!
Лу Цзяи смущенно замялся. Вскоре Линь Сюин вошла в дом, на ходу скидывая туфли, и спросила:
— Цзяцзя вернулся? А я тебя на улице поджидала, как это я тебя не заметила?
Линь Сюин выглядела старше своих лет, лишь большие глаза по-прежнему ярко блестели. Она начала стремительно стареть в последние годы, а вообще-то в молодости была очень красива — иначе откуда бы ей носить прозвище Красавица из тофуйной.
Лу Цзяи подавил в себе порыв отдать матери положенный поклон и произнес:
— Я тоже только что пришел. Мам, третья тетушка арбуз дала, говорит, велела съесть.
Линь Сюин взглянула на арбуз на столе и потрясла тем, что держала в руке:
— Как раз вовремя, я тут еще кое-какой ночной перекус купила, к чаю... Слушай, а что это у тебя лицо какое-то красное?
— Немного чесалось, почесал, — сбивчиво ответил Лу Цзяи.
Мать с сыном уселись за маленький столик. Сама она съела всего пару кусочков арбуза и сказала:
— Я на улице уже перекусила, так что доедай сам, а я пойду в душ, весь день на жаре, взмокла вся, просто ужас.
С этими словами она отправилась мыться. Лу Цзяи разрезал арбуз пополам, одну часть съел сам, а оставшееся накрыл плетеной корзиной для булочек, затем убрал со стола, собрал тарелки и понес их на кухню. Там на разделочной доске он заметил тарелку с зеленым луком и тофу, рядом с которой лежала недоеденная половина лунного пряника.
Хотя в плане отношений с мужчинами Линь Сюин была не слишком разборчива, матерью она оказалась превосходной. Жаль только, что прежний Лу Цзяи этого не ценил.
Семья Лу не знала богатства. Отец Лу Цзяи скончался, когда мальчику исполнилось два года, оставив их одних вдвоем. К счастью, Лу Цзяи отличался усердием, и его оценки всегда были превосходными. Вот только этим его достоинства и ограничивались. Судя по тому, что он успел узнать об этой семье после перемещения в данный мир, отношения матери и сына были далеки от теплых — скорее, даже чуточку отчужденными.
Ополоснувшись, Линь Сюин вышла из ванной, приподняла крышку корзины для булочек и бросила взгляд внутрь:
— Цзяцзя, разве я не просила тебя все съесть? Опять мне оставил, я ведь и так наелась, больше ни кусочка не влезет.
Приговаривая это, она постучала в дверь комнаты Лу Цзяи:
— Мама входит?
Лу Цзяи вышел с чистой одеждой в руках:
— Я тоже наелся досыта, больше не могу.
— Но дома же нет холодильника, как же быть-то? — захлопотала Линь Сюин. — Ну съешь еще чуть-чуть, и я тоже поем?
Лу Цзяи направился в ванную со словами:
— Мам, я правда больше не могу. Ты ведь почти ничего не съела, доедай всё оставшееся сама.
Куда там Линь Сюин было лезть в себя еду — просто в нынешнее время арбузы стоили безумно дорого, и она хотела поберечь его для сына.
Проводив его взглядом, Линь Сюин тяжело вздохнула.
Раз уж Лу Цзяи сказал, что не будет есть, значит, не станет, а дальнейшие уговоры могли лишь разозлить его.
Подождав немного, пока Лу Цзяи закончит мыться, она поняла, что он и правда не притронулся к еде, а сразу ушел спать в свою комнату. Линь Сюин не оставалось ничего иного, как доесть весь оставшийся арбуз. Жуя его, она бормотала сама с собой:
— Надо бы купить в дом холодильник, как похолодает — сразу возьмем. И кондиционер тоже пора ставить, смотрю, у всех соседей уже есть, скоро как раз цены упадут.
Доев, она еще какое-то время неподвижно просидела на стуле, размышляя о том, что этот ее сын после того недавнего случая, когда он чуть не утонул, и впрямь словно заново родился.
Раньше их отношения с сыном были просто ужасными. В школе он читал в числе лучших учеников, и, возможно, из-за царившего там духа соперничества, едва перейдя в среднюю школу, он сделался бунтарем — требовал всего того же, чем обладали другие. Сколько она могла заработать своей торговлей тофу? Но сын был ее единственной надеждой, поэтому на любые прихоти Лу Цзяи она покупала ему то, что он просил. Кто же знал, что мальчик станет только паче кичиться перед сверстниками? В старшей школе он даже запретил ей приходить к нему в учебное заведение, заявив, что не хочет, чтобы одноклассники знали, будто его мать — та самая торгуйка «Красавица из тофуйной», которая целыми днями развозит товар на трехколесном велосипеде.
Красавица из тофуйной... Как же иронично звучало это прозвище. Овдовев в молодости и отличаясь приятной внешностью, она неизбежно привлекала к себе всякие сплетни и пересуды. К тому же в те трудные времена ради выживания ей довелось совершить кое-какие сомнительные поступки. Репутация была испорчена, винить здесь некого, но на душе скребли кошки, и она совершенно не знала, как объясниться с сыном.
Этим летом сын ездил отдохнуть на реку Сихэ и по неосторожности сорвался в воду. К счастью, нашелся добрый человек, спасший его. После спаления он пролежал в больнице несколько дней, а когда поправился — будто подменили. Ходил по дому какой-то отрешенный, около полумесяца отлеживался, пока окончательно не окреп. Теперь он все еще держал с ней некоторую дистанцию, но выказывал глубочайшее почтение, стал донельзя чутким и научился жалеть ее.
Лу Цзяи выглянул через щель в двери и лишь после этого вернулся на кровать.
В его эпоху несыновняя почтительность считалась тяжким преступлением. Независимо от высокого или низкого происхождения, виновных жгло суровое наказание: какой-нибудь высокопоставленный сановник или отпрыск княжеского рода за иные провинности еще мог рассчитывать на особое снисхождение, но только не за неуважение к родителям. Он никак не мог взять в толк, как живущие в этом мире люди способны относиться к собственным отцу и матери без почтения, без трепета и без любви.
Включив прикроватную лампу, он вытащил из сумки учебники и снова наткнулся на найденную авторучку. Достав ее, он принялся внимательно разглядывать при свете лампы и заметил выгравированные на ней слова: «Ци Ян, успешной сдачи экзаменов».
И впрямь ручка его спасителя.
Жаль только, что ее сломали, и он понятия не имел, как ее починить.
Отложив ручку в сторону, он взял книгу и принялся за учебу. Нынешним школьникам приходилось не намного легче, чем в его времена: Лу Цзяи обычно занимался до одиннадцати вечера, а вставать на следующий день нужно было в пять.
Строго говоря, если вглядываться в каждый иероглиф на страницах учебника, он мог распознать примерно семь-восемь из десяти. За исключением отдельных знаков, чье традиционное и упрощенное написание кардинально различалось, начертание многих осталось прежним, а некоторые изменились не сильно, так что их можно было угадать. Разве что значения некоторых слов в древности и современности отличались, и к этому он еще не привык — это был вопрос мышления, требовавший времени.
К счастью, кое-что от прежнего Лу Цзяи ему все же досталось: например, современный образ жизни он усвоил мгновенно, свободно говорил как на путунхуа, так и на местном диалекте, а значения слов, включая математику с биологией, подсознательно отзывались слабым эхом в памяти. Это было куда лучше, чем оставаться полным невеждой, — словно всё это намертво впечаталось в его подсознание и теперь ждало своего часа, чтобы пробудиться.
Других выдающихся талантов у него не было, но вот сидеть за книгами с погруженным разумом он умел прекрасно. Привязать волосы к балке и колоть себя шилом в бедро ради учебы — для него это было проще простого. Незаметно пролетело время до одиннадцати часов, и тогда он погасил свет и лег спать. Засыпая, он почему-то снова вспомнил Ци Яна: перед глазами стояло его запятнанное кровью лицо, то растворяющееся во тьме, то вспыхивающее на свету, словно пляшущие языки пламени.
Сам он происходил хоть и не из высшей знати, но из весьма зажиточной семьи. Куда бы он ни направлялся, за ним неизменно следовали слуги и мальчики-помощники, а дни его проходили исключительно в стенах учебных заведений или кабинетов, так что ему никогда прежде не доводилось воочию видеть драки и побоища. Теперь же, став свидетелем подобного, он нашел это потрясающим воображение. Новый сосед по парте хоть и держался холодно, но обладал рыцарской душой и подлинным мужеством героя. Ученые мужи ценят долг и благородство, поэтому впредь он намерен выказывать ему уважение и любовь, чтобы при первом же удобном случае отблагодарить сполна.
Ци Ян катался по округе на велосипеде до глубокой ночи и вернулся домой лишь за полночь. К тому времени его дедушка с бабушкой уже давным-давно спали.
Оставив велосипед во дворе, он на цыпочках отворил дверь и, подсвечивая себе тусклым экраном телефона, прошел в спальню. Включив там свет, он швырнул школьный рюкзак на пол.
В разгар драки боль почти не чувствовалась, но после столь долгих скитаний по улицам полученные раны начали ныть. Глянув в зеркало, он увидел синяк в уголке рта. Голова в том месте, куда те люди врезали кирпичом, слегка кровоточила; теперь запекшаяся кровь на лбу уже засохла. Протерев ее салфеткой, он отправился мыться.
Ванная в их доме располагалась на улице — пристройка, слепленная вплотную к кухне. Стоило встать под душевую лейку, как по белому кафелю пола побежали алые струйки, которые вскоре смыло чистой водой. Он уже привык к этому и не находил здесь ничего особенного. Закончив мыться, он постирал запятнанную кровью одежду, вытирая пятна до тех пор, пока от них не остался лишь слабый след, после чего вывесил ее на бельевую веревку во дворе. Подсветив телефоном стену со стороны испачканной кровью одежды, он убедился, что та выглядит как обычно, и только тогда вернулся в дом. Едва он ступил в гостиную, как заметил свет в комнате деда с бабкой. Старуха выглянула из приоткрытой двери:
— Чего это ты заявился только сейчас?
— Мгм, — холодно бросил Ци Ян и, шагнув в свою комнату, захлопнул дверь. Старуха презрительно скривила губы:
— Никакого сладу с ним нет. На кухне тебе оставили еду, проголодаешься — иди поешь.
Войдя в комнату, Ци Ян повалился на кровать. Волосы еще не высохли и намочили наволочку; закинув руки за голову и сцепив пальцы, он полежал так немного, затем внезапно поднялся, вытащил из тайного отделения книжной шкафа пачку сигарет, вытянул одну и закурил. Сев на кровати, он молча смолил сигарету за сигаретой, после чего погасил свет и растянулся на постели.
Вот только рана на затылке слегка пульсировала от боли — завтра, пожалуй, придется зайти в аптеку за лекарством.
Он привычно дрался с самого детства и вечно забывал, с кем именно сходился в схватках и из-за чего сыр-бор. Драки служили для него способом выплеснуть накопившееся. Говорили, мол, он спасал кого-то, но на деле это был лишь выход для его собственного гнева. Внутри него словно клокотала буря, которую не удавалось выплеснуть одной лишь игрой в баскетбол — сплошная свирепая злость.
Однако в этот раз он почему-то запомнил того, кого спас, — своего нового соседа по парте.
До этого дня у него не было ни малейших воспоминаний о Лу Цзяи. Когда они играли в мяч после полудня, Цзян Чао спросил: «Слушай, а это не Лу Цзяи тебя тогда подстерег с компанией?»
Возможно, из-за бесчисленных драк он и впрямь не помнил никакого Лу Цзяи.
Цзян Чао понимающе протянул: «Тоже верно, когда это ты кого-то держал в голове. Но парень наверняка трясется от страха, боясь твоего возмездия».
Ци Ян даже не заметил, в какой момент Лу Цзяи сбежал — он был полностью занят разборками с той шайкой хулиганов. А когда снова увидел Лу Цзяи, тот стоял у входа в переулок, высоко подняв пластиковую метку и глупо вылупившись на него. Под уличным фонарем всё было отлично видно: заметив, что он смотрит в его сторону, парень смущенно опустил метлу.
Ци Ян криво усмехнулся, подумав, что вид его нового соседа по парте донельзя забавен. Какая от этой пластиковой метки вообще могла быть польза?
http://bllate.org/book/24679/2905288
Готово:
