Он ведь и впрямь такой страшный.
Войдя внутрь, Чжоу Миньсинь увидела Гу Янцина в драконьей мантии. Она до крови прикусила кончик языка, чтобы заглушить рвущиеся из горла проклятия. Мрачно глядя на него и даже не удосужившись поприветствовать, она холодно бросила:
— Гу Янцин.
Гу Янцин, казалось, ничуть не рассердился. На его лице сияла теплая и искренняя улыбка, а красивые глаза слегка сузились:
— А вот и сестрица Минь Синь пожаловала.
Он по-прежнему выглядел как мягкосердечный и добрый старший брат.
Однако у Чжоу Миньсинь внутри всё словно кипело от ярости, готовое разорвать её на части. До боли закусив губу до белизны, она процедила каждое слово:
— Я знаю, почему ты до сих пор не лишил его жизни.
Гу Янцин улыбнулся и промолчал.
— Всё из-за Нового трактата о военной подготовке, что хранится у него.
Когда-то благодаря этому трактату Гу Шаоянь одержал бесчисленные победы, снискал громкую славу и всеобщее уважение по всему миру. Но он прятал книгу так надежно, что даже самые преданные генералы не знали, где она находится. Ходили слухи, что Гу Шаоянь некогда встретил некоего диковинного мудреца и по счастливой случайности получил этот дар.
Взгляд Гу Янцина едва заметно дрогнул.
Чжоу Миньсинь усмехнулась:
— У Чэнгуя ты её, разумеется, не найдешь, потому что эта книга у меня.
Чэнгуй — это было второе имя Гу Шаояня.
— О? — легкомысленно отозвался Гу Янцин. — И что же сестрице Минь Синь нужно, чтобы отдать её мне?
— Оставь его в покое.
Чжоу Миньсинь прямо посмотрела на него, и в её голосе звучала непреклонная решимость.
Гу Янцин хмыкнул:
— Разве сестрица Минь Синь не заботится о клане Чжоу?
Смысл был предельно ясен: он вполне мог воспользоваться жизнями её родных, чтобы принудить её отдать военный трактат.
Лицо Чжоу Миньсинь не дрогнуло:
— Если сможешь навредить моему клану Чжоу, так попробуй!
Гу Янцин долго смотрел на неё, а затем разразился хохотом — да так громко, что на глаза навернулись слёзы. Лишь спустя долгое время он унялся. В его глазах всё ещё плясало веселье, когда он произнес:
— Поистине выгодная сделка. С какой стати мне отказываться?
Едва фигура Чжоу Миньсинь скрылась из виду, как рядом с Гу Янцином возникла человеческая тень.
Холодным тоном Гу Янцин отдал приказ:
— Обыщите каждый уголок вокруг неё, обязательно найдите этот трактат. Иначе можешь не возвращаться.
Он на мгновение замер, словно о чём-то задумавшись, и добавил:
— …Оставь ей жизнь.
Тень мгновенно растворилась.
Гу Янцин долго стоял неподвижно, молча глядя в зеркало на собственное отражение — холодное, гордое, смазанное и неясное.
Он пробормотал себе под нос, словно разговаривая сам с собой:
— Теперь у меня не осталось даже повода удерживать тебя возле себя.
Но действительно ли дело было в той книге? Ответ на этот вопрос, пожалуй, не до конца понимал даже он сам.
Гу Шаояня уже давно перевели в другое место. Он жил в заброшенном уже много дней дворце, где за ним ухаживала всего пара слуг, а еда и одежда были самыми худшими во всём дворце. Преданные евнухи и служанки тайком утирали слёзы — не по себе, а по Гу Шаояню. Лишь живя с ним бок о бок, они поняли, сколько всего он отдал ради других, а теперь с ним обращались вот так. К тому же через несколько дней эта мучительная жизнь могла и вовсе закончиться, оборвавшись на пути в подземное царство.
Хотя рассудком Гу Шаоянь уподобился ребенку, он вёл себя тихо и послушно, не устраивая истерик из-за скудной еды или одежды, целиком сосредоточившись на своих занятиях. Такая покорность заставляла слуг вздыхать еще тяжелее.
О какой любви можно говорить в императорской семье? В конце концов всё оказывается лишь иллюзией.
Гу Янцин велел тем немногим слугам разойтись и в одиночестве, заложив руки за спину, вошел в безлюдный дворец.
Он прекрасно знал себя: он всё это время избегал встреч с Гу Шаоянем. Но оборвать жизнь этого человека он во что бы то ни стало желал только собственными руками.
Небо было затянуто свинцовыми тучами, завывал холодный ветер, одинокая фигура казалась совсем хрупкой.
Расползающиеся оконные переплёты, тонкий слой пыли на полу и столах, паутина по углам — весь дворец был пропитан атмосферой тлена и глухого запустения.
Шаги Гу Янцина замедлились. Это ведь он приказал перевести Гу Шаояня сюда, однако никак не ожидал, что здесь всё выглядит именно так… В груди на мгновение вспыхнуло яростное пламя, но он тут же подавил его. Глубоко вздохнув, он медленно шагнул внутрь, даже не заметив, насколько осторожными и робкими стали его движения.
В этот момент Гу Шаоянь сидел на корточках на земле и был чем-то занят.
Подойдя чуть ближе, Гу Янцин разглядел его прежде шелковистые, иссиня-чёрные и аккуратно ухоженные волосы: теперь они были кое-как спутаны в тугой пучок, пряди торчали во все стороны — не оставалось и следа прежней заботы. У Гу Янцина перехватило дыхание, и его взгляд опустился ниже. Гу Шаоянь всегда отличался щегольством, никогда не жалел средств на себя, выбирая лишь самые изысканные наряды, еду и жилье. Теперь же на нём была одежда хуже, чем у рядового стражника.
Долгое время Гу Янцин не смел произнести ни слова, боясь потревожить его, а затем тихо позвал:
— Гу Шаоянь.
Гу Шаоянь обернулся, склонив голову набок, и похлопал глазами. На его лице читалось непередаваемое детское простодушие. Одарив гостя озадаченным взглядом и немного поразмыслив над его внешним видом, он отвернулся и продолжил возиться со своими игрушками.
Только тогда Гу Янцин заметил, что тот лепит фигурки из грязи. Грязную землю он разделил на две части и теперь с увлечением их сминал и лепил. Присмотревшись, Гу Янцин с трудом узнал в них две маленькие куколки.
Гу Шаоянь бормотал себе под нос:
— Это Юнь Юэ, а это я… Нет-нет, вот это Юнь Юэ, он покрасивее.
В одной руке он держал куколку, изображающую его самого, а в другой — куколку Юнь Юэ, и с серьезным видом приговаривал:
— Юнь Юэ, у меня для тебя кое-что есть, — после чего потряс куколкой, изображающей его самого.
Затем он менял голос и отвечал:
— О, правда? Покажи мне, — и покачивал куколкой Юнь Юэ.
Опустив кукол, Гу Шаоянь пошарил у себя за пазухой, извлек оттуда нефритовый кулон и в тот же миг просиял. С угодливым выражением лица он протянул его куколке Юнь Юэ, затаив дыхание в ожидании. Прождав так долго, что у него затекли руки, он наконец опустил их, и в его глазах отчетливо проступили разочарование и горечь.
Он пробормотал:
— Почему тебе не нравится?
Гу Янцин всё это время молча наблюдал со стороны. Только теперь он узнал тот самый нефритовый кулон в виде зверя Писью, который Гу Шаоянь когда-то потерял, а он сам — подобрал. Он никогда не говорил об этом Гу Шаояню, но теперь кулон неведомо когда снова оказался у того в руках. Причем сам Гу Янцин даже не помнил, в какой момент обронил его.
С болью в сердце глядя на куколку Юнь Юэ, Гу Шаоянь едва не плакал, лишь без устали повторяя шепотом:
— Почему же тебе не нравится?
Гу Янцин вдруг почувствовал, как в груди невыносимо защемило.
С трудом изобразив на лице насмешливую улыбку, он бросил:
— Ну и дурень же ты.
Гу Шаоянь словно вовсе не услышал его.
Когда Гу Янцин протянул руку, чтобы забрать кулон, Гу Шаоянь резко отпрянул.
Случайно раздавив куколку, изображавшую его самого, он не обратил на это внимания, а лишь быстро прижал куколку Юнь Юэ к груди, глядя на непрошеного гостя со страхом и настороженностью:
— Что ты хочешь сделать?!
Его голос прозвучал пронзительно, с нотками жуткого испуга.
Рука Гу Янцина застыла на полпути.
Он посмотрел на Гу Шаояня.
В глазах Гу Шаояня не было ни радости, ни насмешки, ни нежности — лишь чуждое подозрение и панический ужас. Этот взгляд, подобно ледяному ветру со снежной бурей, в один миг сковал Гу Янцина намертво.
Он приоткрыл рот, но с ужасом понял, что внезапно потерял голос и не может вымолвить ни слова.
Да и что ему было сказать?
Он стоял прямо перед Гу Шаоянем, но тот больше не узнавал его.
Он без устали твердил о Юнь Юэ, но уже не был способен узнать настоящего Юнь Юэ.
Гу Шаоянь лишился рассудка.
Никогда еще он с такой страшной ясностью не осознавал, что стоящий перед ним мужчина стал безумцем.
И обезумел он по капле — от ядов, которые давал ему он сам. Если бы не тот военный трактат, перед ним сидел бы не дурачок, а бездыханный труп.
Больше он не мог тешить себя самообманом. Сердце разрывало от невыносимой боли, каждый вдох резал грудь острыми лезвиями, причиняя жуткие страдания.
Гу Шаоянь боялся его.
Тот самый мужчина, который простил ему даже тягчайшее преступление мятежа — боялся его.
И неудивительно. Разве могло быть иначе, если он сам теперь начал бояться себя?
Он ведь и впрямь такой страшный.
Лишь когда картинка перед глазами расплылась, он с неожиданным прозрением понял, что плачет.
Напуганный таким зрелищем Гу Шаоянь немного смутился. Поколебавшись и не зная, куда деть глаза, он неуверенно произнес:
— Не плачь.
Гу Янцин остолбенело глядел на него.
— Если не будешь плакать, я отдам тебе своё сокровище.
Пошарив за пазухой, Гу Шаоянь вытащил короткую сухую ветку и протянул её Гу Янцину.
Тот заторможенно взял подарок. Ветка была совсем высохшей, тонкой и хрупкой, и невозможно было даже понять, с какого она дерева.
На лице Гу Шаояня появилась сладкая улыбка:
— Это любимые персиковые цветы Юнь Юэ, я срываю их для него каждый день! Эту ветку я дарю тебе, красивая?
Его глаза сияли отчаянной радостью и надеждой.
Сухие ветки да опадающие лепестки — какая тут могла быть красота.
Гу Янцин стоял не шевелясь, глядя на этот обломок дерева, а по щекам беззвучно катились слёзы.
Заметив, что даже его самое дорогое сокровище не может успокоить гостя, Гу Шаоянь озасаченно надул губы.
Внезапно снова посмотрев на него, Гу Янцин хриплым голосом спросил:
— …Почему ты не захотел отдать мне… отдать ему императорский трон?
На середине фразы он с трудом переформулировал «мне» в «ему».
Он наконец произнес этот вопрос, так долго давивший ему на сердце.
Похлопав глазами, Гу Шаоянь лишь спустя несколько мгновений сообразил, кого именно собеседник назвал этим словом.
Наклонив голову, он уныло ответил:
— Потому что Юнь Юэ не любит меня. Если у меня не будет даже императорского трона, он ведь наверняка и взглядом на меня не опустит.
Прижав куколку к груди, он жалобно пролепетал:
— Прости. Ты ведь так хотел её получить, а я не отдал, должно быть, ты сильно разозлился?
Закусив губу, он с горечью прошептал:
— Прости, пожалуйста, не сердись больше, ладно? Я отдам тебе всё, что угодно, только не сердись. Юнь Юэ… я ведь и вправду люблю тебя, так сильно люблю! Но почему ты меня не любишь? Почему ты меня не любишь?..
В этот миг в его глазах уже не было Гу Янцина — существовала лишь эта крошечная уродливая кукла, тот самый Юнь Юэ, которого он любил всей душой.
Громовой раскат взорвался за окном, хлынул внезапный ливень, ледяной сквозняк ворвался во дворец, заставив скрипеть старые рамы.
Но что бы ни происходило вокруг, Гу Шаояня это больше не касалось — он ничего не слышал и ничего не видел.
А Гу Янцин смотрел. Смотрел на этот крошечный мир, в котором жил человек напротив, казалось, уже принадлежавший совсем другому месту.
Он наконец получил ответ — ответ на вопрос, которого он одновременно боялся и так жаждал. Но когда правда открылась, на душе не стало легче. Напротив, тело казалось чудовищно тяжелым, будто на спину навалились многотонные валуны, сгибая позвоночник и сбивая дыхание.
Он сгорбился, беспомощный и хрупкий. Его некогда прочная броня трещала по швам и осыпалась, обнажая беззащитную суть, но в эту бурю и ливень он безвозвратно потерял того, кто должен был его защитить.
— Чэнгуй, — тихо позвал он.
Он впервые назвал его вторым именем — ласково и нежно, но никто не отозвался.
— Чэнгуй.
Подобно тому, как сам он некогда не слышал ночных зовов Гу Шаояня, так и Гу Шаоянь теперь не слышал его тихого шёпота.
Внезапно его охватил панический ужас, и он вскочил на ноги.
Как человек перед ним мог оказаться Гу Шаоянем? Тот, кто даже не узнавал его, разве мог быть тем самым Гу Шаоянем, который всем сердцем тосковал по нему?
Нет, это не он.
Спотыкаясь, Гу Янцин выбежал из дворца. Холодные струи дождя яростно били по его телу, но он ничего не чувствовал. Ему нужно было найти Гу Шаояня — как Гу Шаоянь мог просто так взять и бросить его?
Споткнувшись на ровном месте, он в изнеможении рухнул на землю, выглядя жалко и растоптанно.
Его тело забило в крупной дрожи, и лишь спустя долгое время из глубины груди вырвалось:
— …Я был неправ.
Словно сорвало какой-то невидимый затвор, он зарыдал в голос, беспомощный, совсем как ребёнок.
— Я был неправ, Гу Шаоянь, вернись, пожалуйста! Я во всём виноват…
Его слова заглушил свист ветра и шум ливня, и некому было ответить ему.
Примечания автора:
Вот это стекло, настоящее наслаждение для любителей драмы! На этом основная история этого мира завершена, в следующей главе будет эксевел.
У этого мира две концовки, читателям с хрупкими нервами стоит с осторожностью читать экстра-версию со стеклом (BE), а на JJWXC опубликована счастливая концовка (HE).
http://bllate.org/book/24652/2900825
Готово:
