Когда они подъехали к самой оживленной улице Пекина — Чжуцюэ, уличный шум просочился сквозь щель занавески экипажа. Сяо Яньцзы отложила сборник рассказов, слегка приподняла кончиком пальца краешек занавески и устремила взгляд наружу. Стояла прекрасная погода: солнце заливало мощеную булыжником дорогу так ослепительно, что невозможно было разглядеть лица. На улице яблоку негде было упасть, взад и вперед сновали простые люди в одеждах самых разных цветов, и на их лицах сияли живые улыбки. Оклики уличных торговцев сливались в сплошной гул: старик с тележкой продавал леденцы на палочке, и ярко-красные гроздья сладостей заманчиво блестели на солнце; вокруг лотков с вышитыми платочками и ароматными мешочками теснились девушки — изящные мешочки с разнообразной вышивкой источали легкий благовонный аромат; а в лавках, торгующих шпильками для волос, на витринах красовались украшения из золота, серебра и драгоценных камней, переливающиеся всеми цветами радуги.
В этот момент в поле зрения попали две девочки лет пятнадцати-шестнадцати. На них были платья-жуцюнь — на одной бледно-розовое, на другой цвета лунного света, волосы были уложены в парные пучки. Держась за руки и заливисто смеясь, они склонились над прилавком с заколками, выбирая что-то. Одна из них подняла нефритовую шпильку и, встав на цыпочках, протянула ее подруге, они о чем-то шепну2лись, а затем громко и чисто рассмеялись, и их улыбки были чистыми и лучезарными.
Наблюдая за этой сценой, Сяо Яньцзы почувствовала, как выражение ее глаз постепенно смягчилось, но тут же сменилось сложным оттенком тоски. Она вспомнила прошлую жизнь: еще до того, как попасть во дворец, они с Цзывэй точно так же, рука об руку, исходили вдоль и поперек все большие и маленькие улочки Пекина. Тогда их не разделяло никакое социальное неравенство, не было никаких дворцовых оков: когда они были голодны, то вместе грызли лепешки, когда уставали — садились отдохнуть под деревом, завидев красивую шпильку, вместе сбрасывались на покупку, а заметив какую-нибудь диковинку, долго щебетали о ней. Их жизнь была простой и радостной. Но с тех пор, как они вошли в эти высокие красные стены дворца, все постепенно изменилось.
Воспоминания хлынули потоком, словно прилив, и те образы, которые она так старалась запечатать в памяти, вдруг прояснились. Она вспомнила, как Юн Ци из-за Чжи Хуа впервые устроил ей грандиозный скандал: его брови были нахмурены, взгляд холоден, он обвинял ее в самодурстве, в отсутствии широты взглядов и даже называл ее жестокосердной и расчетливой. Тогда ее переполняла обида, и она думала, что Цзывэй встанет на ее сторону. Но Цзывэй, которая всегда клялась жить и умирать вместе с ней, лишь сжала ее руку и мягко уговаривала проявить великодушие, пожалеть одинокую и беспомощную Чжи Хуа и войти в положение Юн Ци.
Она вспомнила поездку в Цзяннань, где Чжи Хуа умышленно подстроила ловушку, столкнув саму себя в воду, а потом переложила вину на нее, обвинив в зависти и злобе. Сяо Яньцзы думала, что Цзывэй поверит ей, но Цзывэй при всех поспешила на помощь Чжи Хуа, опередив ее с обвинениями и заявив, что она не желает мириться с присутствием Чжи Хуа, после чего принялась убеждать ее в том, что шаг назад сулит широту морских просторов. Еще сильнее сердце ее оледенело, когда позже Наложница Юй и Лю Сиинь объединились, чтобы оговорить ее: Цзывэй прекрасно знала правду, но предпочла промолчать, и даже когда стражники волокли ее на казнь, будучи уверенной в своей гибели, она отчетливо увидела на дне глаз Цзывэй мимолетное торжество и облегчение.
При этих мыслях уголки губ Сяо Яньцзы изогнулись в холодной усмешке, а в глазах блеснула ирония. Она медленно опустила занавеску кареты, отгораживаясь от внешнего шума. Про себя она холодно усмехнулась: Цзывэй, тогда ты убеждала меня проявить великодушие, войти в положение и смириться, а теперь твоя очередь. Эта беременная сирота — тоже плоть и кровь семьи Фу, интересно, окажется ли твоя широта взглядов лучше моей? Неужели ты станешь жалеть ту девушку и входить в положение Эрканя точно так же, как когда-то уговаривала меня? Мне и впрямь любопытно, какой будет твоя реакция на этот раз, только смотри не разочаруй меня.
Повозка катила вперед, пересекая ряды улиц и переулков, и постепенно приближалась к императорскому дворцу. Издалека уже виднелись величественные дворцовые стены, глазурованная черепица ярко сиреневела в лучах солнца, а на ярко-красных дворцовых воротах рядами белели позолоченные медные шляпки гвоздей, источая атмосферу величия и торжественности. Экипаж остановился у ворот Умэнь. Служанка Люйэ достала жетон Резиденции князя Жун и протянула его дежурному стражнику. Тщательно осмотрев его, стражник с поклоном пропустил их. Карета плавно въехала в дворцовые ворота и покатила по ровной императорской дороге.
Вскоре повозка остановилась неподалеку от Дворца Цынин. Опираясь на руку служанки, Сяо Яньцзы вышла из экипажа. Под ногами лежали гладкие плиты из белого нефрита, вокруг возвышались древние кипарисы с раскидистыми ветвями, а в воздухе витал легкий аромат сандала. Поправив подол своего придворного платья и кисточки на высоком головном уборе, она с благородным видом направилась ко Дворцу Цынин. Евнухи и служанки по обеим сторонам дворцовой дорожки при ее появлении почтительно отвешивали поклоны, не смея даже громко вздохнуть.
Едва она добралась до входа во Дворец Цынин, дежурная служанка поспешила навстречу и тихо произнесла:
— Фуцзинь, Старая Будда сейчас отдыхает внутри. Изволите подождать в боковой зале или...
Сяо Яньцзы махнула рукой, и ее мягкий, но не терпящий возражений голос прозвучал вновь:
— Не нужно, я подожду здесь, только не тревожьте Старую Будду.
С этими словами она вместе с Цуйэр и Люйэ остановилась под сваями галереи за пределами залы. Ярко-красные колонны галереи были опутаны изумрудными побегами лиан, а перед ступенями стояло несколько кашпо с распустившейся орхидеей, источавшей тонкий аромат. Солнечный свет пробивался сквозь листву, отбрасывая на землю пестрые блики света и тени, создавая атмосферу тишины и торжественности.
Прошло около палочки благовоний, и из залы донесся легкий шум. Вскоре Цин Эр, облаченная в придворный наряд цвета лунного света, легким шагом вышла наружу. Заметив стоявшую под галереей Сяо Яньцзы, она поспешно подошла к ней с улыбкой:
— Сяо Яньцзы, а ты пришла! Старая Будда только что проснулась и как раз вспоминала о тебе, пойдем скорее со мной внутрь.
Сяо Яньцзы кивнула, знаком показывая Цуйэр передать принесенные вещи стоявшему рядом евнуху — это были диковинки, которые она специально раздобыла за пределами дворца: бамбуковая птичка, умеющая чирикать, искусно резная деревянная шкатулка и целая коробка только что испеченных розовых пирожных, которые так любила Старая Будда. Затем она поправила одежду и вслед за Цин Эр вошла в залу.
Главная зала Дворца Цынин была убранна с пышной роскошью: на полу лежал толстый персидский ковер, на стене висел полихромный свиток ручной работы с изображением ста птиц, летящих к фениксу, а на большом письменном столе из красного дерева красовались изделия из нефрита и перегородчатой эмали, повсюду источая императорский шик. Старая Будда полулежала на тронном кресле, покрытом ярко-желтой парчой, с безмятежным выражением лица. Сяо Яньцзы подошла ближе, по всем правилам опустилась на колени и совершила церемониальный поклон из трех земных поклонов и девяти коленопреклонений, произнеся звонким голосом:
— Ваша внучка желает Старой Будде бесконечного благополучия и долголетия.
Старая Будда подняла глаза и окинула взглядом Сяо Яньцзы. Увидев, что сегодня та одета строго и подобающе, а ее манеры стали намного сдержаннее, чем прежде, она исполнилась радости и поспешно взмахнула рукой:
— Встань, дитя мое. Подойди скорее, дай мне взглянуть на тебя.
Сяо Яньцзы поднялась, подошла и села рядом со Старой Буддой, обратившись к ней с ласковым, но знающим меру тоном:
— Как здоровье Старой Будды в последнее время? Внучка скучала по вам и специально привезла свежих сладостей.
Старая Будда взяла ее за руку, коснувшись кончиками пальцев ее нежной кожи, и улыбнулась:
— Хорошо, все хорошо. Ты проявила заботу.
Глядя на нынешнюю Сяо Яньцзы — послушную, разумную, благопристойную, совсем не похожую на прежнюю взбалмошную девчонку, — она чувствовала себя все более довольной.
Сяо Яньцзы принялась непринужденно беседовать со Старой Буддой и Цин Эр. Красноречия ей было не занимать, и, желая развлечь Старую Будду, она принялась рассказывать забавные истории из жизни за стенами дворца: то подражала окрикам разносчиков, то капризничала точь-в-точь как героини романов, заставляя Старую Будду заливаться смехом так, что морщинки в уголках ее глаз разглаживались. Смеясь, Старая Будда протянула руку и легко щелкнула ее по лбу, произнеся с нежностью в голосе:
— Ах ты, егоза, все такая же озорница и хитрека, живо прогнала всю мою хандру.
Цин Эр с улыбкой добавила со стороны:
— Старая Будда, а ведь Сяо Яньцзы теперь стала такой хозяйственной, так прекрасно управляет Резиденцией князя Жун!
Сяо Яньцзы смущенно улыбнулась, скромно ответив:
— Цин Эр, ты меня явно перехваливаешь, это все нянюшки помогают.
Видя, как солнце поднимается все выше и тени за окном заметно сместились, Сяо Яньцзы поняла, что пора прощаться. Она поднялась со своего места и вновь отвесила поклон:
— Старая Будда, время уже позднее, вашей внучке пора кланяться, мне еще нужно навестить Императрицу и Матушку.
Старая Будда кивнула и уже собиралась сказать: Пора идти... — как ее слова оборвались. Из-за дверей донесся торопливый топот ног евнуха, который вбежал внутрь, склонившись в покроне. Его лицо выражало почтительность, но скрыть спешку было невозможно:
— Докладываю Старой Будде: Император прислал людей с просьбой к вам пожаловать, говорит, что есть неотложное дело, и просит вас немедленно пройти туда.
Атмосфера в зале слегка застыла. Улыбка на лице Старой Будды немного померкла, во взгляде мелькнуло раздумье, после чего она произнесла сурово:
— Поняла, я сейчас же отправлюсь туда.
Полы синих кирпичей в Зале Янсинь хранили зимнюю прохладу, а из стоявшей снаружи бронзовой курильницы в виде журавля тянулась тонкая струйка дыма, которую пронизывающий сквозной ветер разрывал на клочья и уносил под галерею. Сяо Яньцзы поддерживала Старую Будду за левую руку, Цин Эр поддерживала ее за правый локоть, обе двигались быстро, но уверенно. Их обувь на платформе-цзяньцзы ступала по золотым кирпичам, издавая лишь легкий хруст мелких шагов. Их взгляды на мгновение встретились вскользь, и обе прочитали в глазах друг друга немалую тревогу. Золоченые накогтники Старой Будды впились в подлокотники из красного дерева, ее суставы побелели — очевидно, она тоже почувствовала необычное напряжение внутри Зала Янсинь. Когда ее бордовая накидка с золотым шитьем пронеслась над порогом, тяжелая атмосфера залы навалилась на них всей тяжестью.
В зале ярко горели свечи, на резном столе из наникового дерева с драконами наискосок лежала кисть для киновари, а чернила в тушечнице подернулись ледяной корочкой. Фу Лунь в темно-синих парадных одеждах стоял на коленях на холодных золотых кирпичах, его спина была натянута струной, ожерелье из бусин врезалось в грудь, а капли пота со лба скатывались за воротник, оставляя на шее влажное пятно. Император Цяньлун восседал на Драконьем троне, рукава его ярко-желтого драконьего халата были крепко сжаты в кулаки, брови сошлись на переносице складкой в форме иероглифа «чуань», а лицо было мрачным, как скованное льдом озеро снаружи. Увидев входящую Старую Будду, он лишь глухо бросил: «Императрица-матушка пожаловала», — не пытаясь и наполовину скрыть гнев в голосе.
Опираясь на руки Сяо Яньцзы и Цин Эр, Старая Будда заняла свое место, и ее белая нефритовая чашка тихо стукнула о золоченый столик. Слегка приподняв брови, она с оттенком недоумения произнесла:
— Император, что произошло? Фу Лунь ведь ни в чем не провинился, с чего это он стоит на коленях?
Император Цяньлун вздохнул и слово за словом поведал о том, как Фу Лунь просил высочайшего соизволения для Эрканя взять наложницей Сян Лянь. Когда он закончил говорить, его палец тяжело стукнул по письменному столу, заставив стоявшую на нем фарфоровую кисть-мыльницу слегка задрожать. Услышав это, Старая Будда сперва опешила, ее золоченые накогтники замерли на краю чашки, но затем ее брови сурово сошлись на переносице, а в голосе прозвучало пренебрежение:
— Император, у мужчины три жены и четыре наложницы — это же естественный порядок вещей, у какого из кланов знати Восьми Знам дела обстоят иначе? Стоит ли из-за такой малости так гневаться?
— Матушка многого не знает, — Император Цяньлун потер переносицу, и в его голосе зазвучала крайняя досада. — Когда Эркань женился на Цзывэй, Я лично дал им слово, что у них будет лишь один муж и одна жена на всю жизнь, без наложниц и боковых фуцзинь. Если я сейчас подпишу этот указ, а Цзывэй — натура гордая, разве не ожесточится ее сердце? Ее судьба и так была полна скитаний, как же я, ее отец-Император, могу нарушить данное ей слово?
— Баловство! — раздался резкий окрик.
Старая Будда со злостью ударила ладонью по стоявшему рядом столику из красного дерева с такой силой, что янтарные четки подскочили и покатились по полу, красная нить натянулась, и бусы рассыпались повсюду. Ее лицо слегка покраснело от гнева, а в тоне зазвучало крайнее раздражение:
— Даже хозяйка обычного богатого дома понимает, что ради продолжения рода мужа нужно брать достойных наложниц, а Цзывэй — настоящая императорская принцесса, на ней держится все лицо династии Цин, неужели у нее нет даже такой малости великодушия?!
Она перевела взгляд на стоявшую рядом с опущенной головой Сяо Яньцзы, и ее голос стал еще ниже:
— Разве Сяо Яньцзы с Юн Ци в свое время тоже не клялись хранить верность друг другу на всю жизнь? Но Сяo Яньцзы, дитя разумное и думающее об общем благе, сама дважды просила о боковых фуцзинь для Юн Ци! Она выросла в народе, и то понимает дворцовые правила, а Цзывэй? Чему ее учила Ся Юйхэ? Чему учат эти так называемые именитые конфуцианские мудрецы, если от них исходят такие мелкие замашки?!
— В свое время Нюхулу Чжии, чей клан внес величайший вклад в основание династии Цин, всего лишь хотела получить статус равной жены, но Цзывэй чинила этому всяческие препятствия, а ты, Император, лишь потакал ей! — чем больше говорила Старая Будда, тем сильнее гневалась, ударяя рукой по столику. — Что это за безобразие! Если императорская принцесса столь ревнива, то, когда это станет известно, над императорским родом нашей династии Цин будет смеяться весь мир, говоря, что у нас нет воспитания!
Император Цяньлун умолк, его пальцы рассеянно гладили резьбу на письменном столе. В зале оставался лишь потрескивающий звук свечей. Фу Лунь стоял на коленях, не смея даже громко вздохнуть, его парадная одежда на спине давно пропиталась холодным потом, липко прилегая к телу, и ледяная сырость пробиралась сквозь ткань прямо до костей. Спустя долгое время Император Цяньлун медленно заговорил, и в его тоне послышалась доля компромисса:
— То, что сказала Матушка, не лишена смысла. Фу Лунь, ступай пока.
— Этот слуга повинуется воле Императора.
В голосе Фу Луня звучала охриплость. Он оперся руками о землю, пытаясь встать, но от долгого стояния на коленях ноги совсем онемели, а колени налились свинцом. Едва подняв корпус наполовину, он качнулся и поспешно уперся ладонями в золотые кирпичи, едва удержав равновесие. Опустив голову, он с поклоном попятился назад. Его придворные сапоги ступали по золотому полу шаткой походкой, а капельки пота со лба падали на землю, расплываясь маленькими влажными пятнами.
Едва переступив ярко-красные пороги Зала Янсинь и завернув в укромный уголок под галереей, Фу Лунь больше не смог держаться на ногах — его колени подогнулись, и он тяжело рухнул на каменные плиты, содрав ладони о холодный камень до жгучей боли. Он тяжело и часто дышал, его грудь вздымалась, одной рукой он опирался о землю, а другой яростно колотил по онемевшим коленям. Боль пронзила виски, заставив вздуться вены, и лишь пробыв так довольно долго, он с трудом оперся на колонну галереи, пытаясь встать. Но стоило его телу выпрямиться, как его снова качнуло, едва не повергнув на землю во второй раз.
В этот момент пара мягких рук осторожно поддержала его за локоть — давление было слабым, но уверенным. Фу Лунь поспешно сложил руки в приветствии и поблагодарил:
— Благодарю вас, госпожа.
Оглянувшись, он увидел служанку в бледно-зеленом придворном платье с парными пучками волос на голове и кротким выражением лица — это была Люйэ, служанка Сяо Яньцзы. Люйэ присела в легком поклоне, а ее голос звучал предельно тихо, не громче жужжания комара:
— Господин Фу, будьте осторожны. Моя госпожа предположила, что вы долго стояли на коленях, и опасалась, что с вашими ногами может случиться беда, поэтому приказала мне подождать вас под галереей и узнать о вашем состоянии. С вами все в порядке?
Лицо Фу Луня мгновенно запылало от стыда, но помимо смущения в его сердце хлынула волна чувств: Сяо Яньцзы, казавшаяся такой легкомысленной и импульсивной, обладала столь тонким вниманием. Про себя он тяжело вздохнул: если бы в свое время при назначении брака Эркань согласился взять в жены Сяо Яньцзы, разве оказался бы он сегодня в столь безвыходном положении? В голове пронеслись тысячи мыслей, но вслух он поспешил выразить благодарность:
— Благодарю фуцзинь за беспокойство, со мной все в порядке. Прошу передать фуцзинь мою благодарность за сочувствие.
Люйэ снова присела в поклоне и повернулась к выходу из Зала Янсинь. Едва дойдя до ступеней, она увидела, как Сяо Яньцзы поддерживает Старую Будду, а Цин Эр помогает той с накидкой, опасаясь, как бы внутрь не задул холодный ветер. Старая Будда все еще возмущенно бормотала себе под нос, и хотя голос ее был невысок, каждое слово звучало отчетливо:
— Благородные девицы из знатных семей, какая из хозяек дома не являлась добродетельной и благовоспитанной? А она хороша, императорская принцесса нашей династии Цин, а ведет себя так мелко и ревниво, просто позорище на всю императорскую семью!
Сяо Яньцзы подняла глаза и заметила Люйэ. Их взгляды встретились — обе остались беспристрастны. Люйэ чуть заметно кинула взгляд уголком глаза, и уголки губ Сяо Яньцзы едва заметно дрогнули в улыбке, после чего она снова опустила голову и, поддерживая Старую Будду за руку, с мягким видом произнесла:
— Старая Будда, не гневайтесь, берегите здоровье. Цзывэй, возможно, просто сгоряча запуталась, позже ваша внучка пойдет и поговорит с ней.
Цин Эр тоже принялась успокаивать ее мягким голосом, и все трое неспешно направились во Дворец Цынин. Проводив Старую Будду и дождавшись, пока та ляжет отдохнуть, Сяо Яньцзы повернула в сторону Дворца Куньнин. Императрица восседала на троне, застеленном лисьим мехом, перебирая в руках четки. Увидев входящих, она озарила лицо мягкой улыбкой, но ее слова прозвучали с искусно завуалированным намеком:
— Только что я заметила, что у Зала Янсинь было шумно и Старая Будда рассердилась. Что-то случилось?
Сяо Яньцзы захлопала своими миндалевидными глазами с видом невинного простодушия и во всех подробностях пересказала происшествие в Зале Янсинь, подчеркивая, будто Старая Будда сердится на неразумность Цзывэй, и добавляя, что она и сама считает нужным вразумить Цзывэй, не выдавая при этом ни капли собственных истинных намерений. Императрица тоже притворно произнесла несколько утешительных слов, и обе принялись обмениваться тонкими намеками, вплетая иголки в шелк слов, пока все не завершилось на полуслове. И лишь когда Сяо Яньцзы удалилась, в глазах Императрицы мелькнула глубокая мысль.
Покинув Дворец Куньнин, Сяо Яньцзы направилась в Дворец Цзинжэнь к Наложнице Юй. После прошлых событий Наложница Юй давно поняла, что Сяо Яньцзы вовсе не так проста и безобидна, как кажется на первый взгляд: у нее ясный ум и решительные методы, и лишь ради Юн Ци она не сводит с ней счетов. Поняв это, Наложница Юй больше не смела чинить Сяо Яньцзы никаких препятствий, и, услышав о ее визите с приветствием, лишь велела служанке подать чашку чаю, отделалась парой формальных фраз, а затем махнула рукой, отпуская ее из дворца.
Его императорский паланкин Сяо Яньцзы уже выехал за Ворота Божественного Спокойствия, когда занавеску паланкина откинуло порывом холодного ветра. Глядя на небо за пределами дворца, она тронула уголки губ едва заметной улыбкой. А тем временем в Зале Янсинь Император Цяньлун уже подготовил императорский указ. Евнух бережно держал в руках ярко-желтый свиток, получив который, в сопровождении нескольких стражников сел на быстрого скакуна и помчался без отдыха к дому семьи Фу. Стук конских копыт расколол зимнюю тишину Пекина, отдаваясь эхом на широкой улице.
http://bllate.org/book/24593/2887281
Готово:
