Сердце Чжэна было словно изранено острым клинком от тех язвительных и безжалостных слов тайфу, его душевное состояние казалось окутанным грозовыми тучами — тягостным и тоскливым. Сидя в одиночестве в карете, он видел, как окружающее его роскошное убранство разом потеряло всякие краски, и лишь смятение в груди клубилось запутанным, не поддающимся распутыванию комком. Утреннее спокойствие и радость первой зари были начисто смыты этим внезапным унижением.
Раздался резкий стук, и карета внезапно остановилась, прервав метания мыслей Чжэна. Снаружи доносился невообразимый гвалт, людской гул стоял столбом, составляя резкий контраст с тишиной внутри экипажа. Брови Чжэна сошлись на переносице, безымянное пламя заплясало в груди, и, не в силах больше терпеть эту раздражительность, он резким движением приподнял краешек занавески и выглянул наружу: впереди толпились люди, царил полный беспорядок.
— Цзинь Хуань, что там произошло? — голос Чжэна прозвучал глухо, с легким оттенком гнева, а во взгляде читались нетерпение и усталость.
Услышав это, Цзинь Хуань торопливо сделал несколько шагов вперед, приблизился к карете и с опаской ответил:
— Докладываю господину: впереди какая-то женщина перегородила дорогу карете канцлера Лю, на все лады причитая о несправедливости. Слуги из особняка канцлера пытаются ее разогнать, но толку чуть, из-за чего дорога заблокирована, и мы пока не можем проехать.
В голосе Цзинь Хуаня сквозила осторожность — он смертельно боялся разгневать Чжэна, у которого и без того было дурное настроение.
Услышав это, Чжэн почувствовал, как раздражение в его сердце лишь усилилось. Он тихо вздохнул и посмотрел на царивший впереди хаос, испытывая самые противоречивые чувства. Ему сейчас хотелось лишь одного — сбежать от этой суеты и обрести хоть капельку покоя.
К тому же задержка на этом месте грозила втянуть его в ненужные хлопоты: даже если он не имел никакого отношения к бедам этой женщины, всё равно было бы неприятно, если бы канцлер Лю заметил его глазеющим по сторонам. В особенности сам канцлер Лю — тот вечно кичился своей безупречной честностью, но при этом питал глубочайшую предвзятость к Чжэн Чанъи и в прошлых жизнях бессчетно чинил ему препятствия.
Поэтому он незамедлительно принял решение велеть развернуть карету, намереваясь тихонько скрыться по переулкам во избежание лишних осложнений. Однако едва карета проехала несколько шагов, как в груди Чжэна поднялся странный, неописуемый порыв. Он понял, что это может быть редкий шанс — возможность заглянуть в дела канцлера и, возможно, даже заполучить его уязвимое место в свои руки.
При этой мысли Чжэн тут же передумал. Подозвавши преданного слугу, он отдал приказ пониженным голосом:
— Ты останешься здесь, затеряешься в толпе и хорошенько разузнаешь обо всем, с чего началась эта женская жалоба, а главное — следи за реакцией канцлера и его людей. Мне нужно знать, не скрывается ли за этим какая-то неведомая тайна или канцлер просто пользуется случаем, чтобы прижать неугодных. Помни: действуй тихо, не спугни добычу.
В глазах верного слуги мелькнул острый огонек. Он прекрасно понимал всю важность этого поручения и осознавал, что это отличная возможность послужить хозяину и облегчить его ношу. Получив приказ, он тут же удалился, и его фигура мгновенно растворилась в шумной толпе.
— Цзинь Хуань, трогай.
В голосе Чжэн Чанъи звучала не терпящая возражений решимость. Он легко опустил занавеску, снова откинулся на сиденье и закрыл глаза, пытаясь отогнать все назойливые мысли. Если эта женщина действительно пострадала от несправедливости со стороны канцлера Лю, это прибавит ему козырей при дворе и даже поможет противостоять заносчивому нраву самого канцлера. Но пронзительные крики несчастной то и дело пробивались сквозь стенки кареты, долетая до его ушей и раз за разом вонзаясь острыми иглами в его и без того изнуренную душу.
По возвращении в резиденцию Чжэн лучи заходящего солнца падали на плиты мостовой, покрывая старинную усадьбу легким золотистым сиянием. Переступив порог, Чжэн Чанъи бросил случайный взгляд в сторону и заметил целую группу слуг, которые были заняты тем, что укладывали разнообразные подарочные наборы и шелковые отрезы — всё это были подношения от чиновниров, стремившихся заискивать перед ним в будние дни.
Брови Чжэн Чанъи непроизвольно сошлись, а в глубоких глазах промелькнули удивление и недовольство. Он остановился, обведя взглядом груды добра: по сравнению с прежними месяцами это и впрямь выглядело донельзя жалко. Он тихонько обронил, и в его тоне послышался неуловимый холодок:
— Почему в этом месяце подношений так мало?
Стоило ему это произнести, как все окружающие слуги внутренне сжались, разом бросили работу и потупились, боясь даже вздохнуть.
Старший слуга с дрожью в голосе сделал шаг вперед и почтительно доложил:
— Докладываю вашему благородию: в последние месяцы при дворе обстановка тоньше паутины, многие чиновники предпочитают не высовываться и копить силы, поэтому… поэтому и даров прибавилось меньше обычного.
В его словах сквозила крайняя осторожность — управляющий панически боялся навлечь на себя гнев хозяина, чьи эмоции никогда не отражались на лице.
Услышав это, Чжэн Чанъи кривой улыбкой тронул уголки губ, мысленно предаваясь размышлениям. Он прекрасно понимал всю сложность и двусмысленность ситуации: на чиновничьем поприще ветер перемен дует непрерывно, и то, что сегодня кажется горячим, завтра способно обернуться холодом.
Брови Чжэн Чанъи в тот же миг завязались узлом, и гнев подступил к самому горлу. Остановившись и в упор глядя на груду добра, он процедил низким, полным ярости голосом:
— Эти флюгеры, приспособленцы проклятые! Стоило императору снять домашний арест с наследного принца, как они тут же поспешили откреститься от меня? До чего же жалко!
В его словах сквозило презрение вперемешку с издевкой — было очевидно, что он в ярости от предательства этих чиновников.
Услышав такое, слуги вновь затрепетали и втянули головы в плечи, страшась стать громоотводом для господского гнева. Они знали: количество этих богатств всегда было напрямую связано с весом Чжэн Чанъи при дворе. Теперь же весть о том, что император помиловал наследного принца, прозвучала подобно грому среди ясного неба, став тяжелейшим ударом по позициям Чжэна. Естественно, те чиновники, что привыкли лизать сапоги сильным мира сего, тотчас отреагировали на перемену ветра и молниеносно сменили сторону.
Чжэн Чанъи прекрасно всё это понимал и давно привык к холоду человеческих отношений и переменчивости мира. Но сегодня — то ли от избытка тяжелых дум, то ли оттого, что долго сдерживаемое внутри напряжение наконец нашло выход — он не удержался от жалоб. Во взгляде его читалось не только бессилие перед лицом суровой реальности и горькая ирония, но и глубокая скорбь о мелкости человеческой природы.
Остальные при виде этого хранили гробовое молчание, боясь издать хоть звука. Лишь Цзинь Хуань — слуга, что вырос вместе с Чжэн Чанъи с младых ногтей, делил с ним книжные свитки и учился грамоте, — сейчас подошел к нему с удивительным, не по возрасту зрелым спокойствием и мягкостью.
— Господин, неужели вы снова из-за этих пустяков расстраиваетесь?
Услышав это, Чжэн немного умерил гнев, но все же холодно фыркнул:
— Разве ж я о богатствах пекусь? Меня бесят эти чинуши-приспособленцы да этот старый лис-император, который вечно играет чужими судьбами и гоняет нас, министров, как пешки на доске!
— Господин, вы, должно быть, устали? Я сейчас же велю подать чаю, чтобы вы развеялись, — голос Цзинь Хуаня звучал мягко и почтительно; только что привязав коня и прибежав сюда, он слегка поклонился, и в глазах его плескались чистейшая забота и участие.
Как мальчик для чтения, проведший с Чжэн Чанъи все детство и юность, Цзинь Хуань лучше кого бы то ни было знал, как непросто дался Чжэну этот путь. Особенно после того несчастного случая несколько лет назад, когда Чжэн Чанъи сильно ударился головой: его нрав круто изменился, он научился выплескивать накопившуюся злость вместо того, чтобы держать всю боль глубоко в себе, как прежде.
— Господин, раз на душе черно, так хоть выпустите пар, это тоже полезно.
Взгляд Чжэна смягчился, он перевел глаза на Цзинь Хуаня. Заметив его покорный, доверчивый вид и неподдельную заботу, читавшуюся во взгляде, он почувствовал, как гнев в его сердце понемногу тает. Тяжело вздохнув, он произнес:
— Цзинь Хуань, ну опять ты за свое.
Цзинь Хуань по-прежнему почтительно ответил:
— Господин, таков уж этот мир: человеческое тепло и холодок зависят исключительно от выгоды. Чиновники меняют ориентацию по ветру — дело обычное. Но вы можете быть спокойны: что бы ни происходило вокруг, я всегда буду преданно служить вам до конца.
В словах Цзинь Хуаня звучала такая глубинная преданность и почтение, а его смиренный и искренний тон были настолько неподдельны, что Чжэн Чанъи ощутил давно забытое тепло и утешение. Он легко похлопал слугу по плечу и сказал:
— Цзинь Хуань, ты всегда был тем, кому я доверяю больше всего. С тобой рядом мне спокойно.
Цзинь Хуань слегка улыбнулся, и от этой улыбки на душе стало тепло, как от весеннего ветерка.
— Господин, вы слишком добры. Это мой долг. — С этими словами он принялся заботливо ублажать Чжэна: — Гляньте на эти сокровища — хоть их видимо-невидимо, но состояние нашего особняка Чжэн трещит по швам от богатства. Не то что на три поколения вперед — на десять, да что там, на сто жизней хватит и еще останется!
Увидев, что Чжэн Чанъи больше не гневается, Цзинь Хуань повернулся к слугам:
— Ступайте все, займитесь своими делами. Здесь я сам побуду с господином.
Слуги с облегчением перевели дыхание, с благодарностью взглянули на Цзинь Хуаня и разошлись кто куда продолжать уборку.
Взгляд Чжэн Чанъи непроизвольно упал на знакомое, чуть тронутое печатью времени лицо Цзинь Хуаня: годы оставили на нем свой отпечаток, но ни капли не убавили той чистой преданности, что светилась в его глазах.
Мысли Чжэн Чанъи, словно подхваченные ветром осенние листья, унеслись в далекое прошлое. Он помнил, как в первой жизни Цзинь Хуань, не задумываясь, рисковал собой ради его спасения и в конце концов угодил в руки врагов, подвергшись жесточайшим пыткам. Тот Цзинь Хуань был изможден донедавна, весь покрыт ранами, но крепко сжимал зубы и не выдал ни единого слова о его тайнах. До самой последней минуты в его глазах мерцал непоколебимый свет — свет бесконечной верности и защиты. Каждый раз при воспоминании об этом сердце Чжэна сжималось от боли, а чувство вины и самобичевания накатывало приливной волной.
Во второй же жизни, как ни старался он изменить судьбу, ему все равно не удалось вырваться из тисков предрешенного. Накануне своего заточения в темницу он принял тяжелое решение — отослать Цзинь Хуаня подальше, надеясь оградить его от надвигающейся бури. Однако судьба любит пошутить: он сам ушел из жизни раньше, так и не узнав, удалось ли Цзинь Хуаню спастись. Эта незаконченная тревога и вина тяжелым камнем давили на душу, не давая покоя.
И вот теперь, глядя на живого Цзинь Хуаня перед собой, Чжэн Чанъи испытывал невыразимую бурю чувств. Он видел заботу и нежность в глазах слуги, ощущал ту же неизменную верность и готовность защищать. Он осознавал, что из-за собственного упрямства порой пренебрегал его дельными советами и предупреждениями, упуская то, что можно было исправить, и совершая непоправимые ошибки.
Однако у Цзинь Хуаня не было воспоминаний о перерождении, он не мог постичь, почему его господин вдруг погрузился в столь мрачную скорбь. Всё, на что он мог опираться — это знание господина за долгие годы и доверие к нему, позволявшие молча находиться рядом, давая безмолвную поддержку и утешение.
— Молодой господин, что с вами? — наконец не выдержал Цзинь Хуань, и в его голосе прозвучали нотки робости и беспокойства. — На душе скребут кошки?
Придя в себя, Чжэн одарил Цзинь Хуаня сложным взглядом. Слегка вздохнув, он медленно произнес:
— Цзинь Хуань, со мной всё в порядке. Просто вспомнилось кое-что из прошлого, навеяло грусть.
Хотя в сердце слуги еще оставались вопросы, допытываться дальше он не стал. Он слишком отчетливо видел, через сколько тягот прошел господин на своем веку, и понимал, что ворошить прошлое — все равно что сыпать соль на незажившую рану.
Поразмыслив секунду, он решил перевести тему, чтобы заставить господина позабыть о неприятных воспоминаниях.
— Молодой господин, только поглядите на серебро в нашей сокровищнице — горы золота, а вы ведь почти никуда не выбираетесь, чтобы потратить хоть грош. Как насчет того, чтобы развлечься и развеяться?
В глазах Чжэн Чанъи мелькнуло изумление, которое тут же сменилось откликом на предложение Цзинь Хуаня. Внимательно всмотревшись в искреннее лицо слуги, он почувствовал, как по телу разливается тепло. И впрямь, к чему вечно цепляться за воспоминания прошлого и тонуть в них? Не лучше ли дорожить тем, кто рядом, и наслаждаться настоящим моментом?
— Цзинь Хуань, ты прав.
— Пошли, составишь мне компанию в винном доме, выпьем чего-нибудь.
Чжэн Чанъи поднялся на ноги, и в его голосе зазвучало давно забытое чувство легкости и беззаботности. Казалось, в этот самый миг он сбросил с плеч все тяготы и оковы, желая лишь разделить с преданным слугой эту редкую минуту досуга.
— Как скажете, молодой господин! — в глазах Цзинь Хуаня вспыхнула радость и воодушевление. Он поспешно вскочил на ноги и набросил на плечи Чжэну верхнюю одежду. — Тогда отправляемся в «Цуйсяньлоу»! Говорят, туда из Хуайяна прибыл новый повар, мастак готовить изыски родом из Цинчжоу — господин пальчики оближет!
Чжэн Чанъи с улыбкой кивнул и позволил Цзинь Хуаню под руку вывести себя из резиденции и усадить в карету. Всю дорогу Цзинь Хуань изо всех сил старался рассмешить господина; Чжэн был легок на подъем — быстро вспыхивал гневом, но так же быстро оттаивал, и вскоре уже заливался смехом от шуток слуги, словно все заботы и тревоги растворились в вечернем воздухе под этот легкий, радостный гомон.
http://bllate.org/book/24472/2869324
Готово:
