С того самого дня, как Великий Мудрец лично пообещал ему вернуться, у Тао Цзы появилась надежда. Каждый день, дежуря у печи, он только и ждал, пока тот снова забредет к нему, и даже мысленно составил множество речей, твёрдо решив в следующий раз не стоять перед ним столбом. Однако прошло уже несколько дней, а гость всё не появлялся.
Поразмыслив над этим, Тао Цзы решил, что у Великого Мудрец, должно быть, много дел. В конце концов, тот состоял на официальной службе, а небесные скакуны — совсем не то же самое, что лошади в Мире Смертных. Каждая из этих тварей норовила проявить дикий норов, и мало кому из конюхов удавалось удержаться на этой должности надолго; скорее всего, у Мудреца просто не оставалось свободного времени.
Он перебрал с десяток оправданий для Сунь Укуна, лишь бы успокоить собственное тоскливое сердце. Сам же Сунь Укун и впрямь был не загружен делами — он просто-напросто давным-давно забыл об этом обещании. Разве дикая обезьяна станет помнить, что кто-то по ней скучает?
Если подумать, работа пастуха и впрямь оказалась довольно забавной. Нрав этих коней пришлся ему по вкусу, и чем упрямее они были, тем сильнее разгорался его азарт. Заставить подчиниться всю эту четвероногую братию — вот где крылось настоящее удовлетворение.
Поэтому, когда он случайно вспомнил про Тао Цзы из обители Тай-шан Лао-цзюня, минуло уже три или четыре дня.
Уходя тогда, Великий Мудрец поклялся, что больше ни за что туда не сунется: скучно, неинтересно, а излишняя тишина вовсе не для него — он привык вольготно носиться повсюду. И всё же мягкий взгляд того малыша почему-то запал ему в душу. Наверное, сильные мира сего просто не в силах устоять перед крошечными, похожими на пухлые пампушки созданиями. Помаявшись и посомневаясь какое-то время, Великий Мудрец сделал вид, что никаких клятв не давал, и не спеша, прогулочным шагом направился в Душоу, при этом припасливо прикрывшись предлогом.
Просто шёл мимо, дай, думает, загляну посидеть.
Когда Сунь Укун появился, Тао Цзы как раз дремал, пристроившись у самой печи. В последнее время он чувствовал себя неважно: возможно, из-за слишком сильных ожиданий душевные силы истощались быстрее, и стоило ему присесть, как наваливался сон. Сегодня он и вовсе не смог бороться со сном — уткнулся лицом в согнутые руки и заснул.
Прибыв на место, Сунь Укун никак не ожидал, что этот сопляк дрыхнет. На мгновение его охчатило легкое разочарование: он застыл на месте, не зная, стоит ли пинком будить соню. Сам он пожаловал сюда, оказав такую честь, а этот малец дрыхнет без задних ног — непорядок.
И всё же, глядя на прижатое к рукам круглое личико спящего даоса, Великий Мудрец смягчился — рука не поднялась согнать его с места. Он подумал, что, пожалуй, ну его. Всё равно ему не нравилось это убогое местечко старого хрыча, а этот визит шёл в зачет данного обещания, так что больше он сюда ни ногой.
Но стоило ему окончательно решиться на уход, как Тао Цзы, словно что-то почувствовав, как раз в этот момент проснулся. Он сонно потерев глаза и, вскинув взгляд, тут же увидел Сунь Укуна.
— Великий Мудрец! — остатки сна вмиг испарились, и Тао Цзы радостно подскочил, встречая гостя. — Вы наконец-то пришли!
Видя такую искреннюю радость, Сунь Укун и сам повеселел.
— Я просто проходил мимо и решил заглянуть посидеть. Ты... всё это время ждал меня?
— Конечно! Вы же сами обещали вернуться и навестить меня! — Тао Цзы торопливо закивал. — Я ждал целых несколько дней!
С этими словами он вытащил из-за угла свою маленькую скамеечку:
— Великий Мудрец, присядете?
Вспомнив, как в прошлый раз его извела эта паршивая табуретка, Сунь Укун скривил губы и решительно отказался:
— Я лучше на земле посижу, а ты оставь её себе.
Не став сгибать полы одежды, он просто брякнулся прямо на пол, твёрдо решив больше не вставать.
Тао Цзы подумал, что сидевший на земле Мудрец от этого ни капли не терял своего героического вида, а потому больше не настаивал. Усевшись на скамеечку, он запустил руку в рукав у печи, вытащил небольшой сверток и протянул его с видом преподносящего сокровище ребенка:
— Я тут приготовил для вас угощение.
Всё это были свежие сладости, которые он выпросил у Сюань Тина. Он берёг их, ни крошки не сживая дожидаясь дорогого гостя. Хорошо, что тот пришёл, и лакомство не пропало зря.
Глядя на пестрые сладости в своей ладони, Сунь Укун подбросил одну в рот, надменно скривился и выдал:
— Гадость.
— Гадость? — полувесело-полуиспуганно переспросил Тао Цзы, достал еще одну конфетку и отправил в рот.
Сладость была все такой же нежной, тающей во рту и чистой на вкус — очевидно же, что очень вкусной.
Мужчины редко жаловали сладкое, да и о пристрастии обезьян к кондитерским изделиям слышать не доводилось, поэтому Сунь Укун без колебаний забраковал угощение. Отодвинув сладости в сторону, он с вызовом спросил:
— Выпивка есть?
Услышав про вино, Тао Цзы виновато покачал головой:
— Нету.
Где простому служителю его уровня взять хорошее вино?
Заметив расстроенное выражение на детском лице, Сунь Укун невольно подумал, не слишком ли он резок. Он кашлянул пару раз и с напускной небрежностью произнес:
— Ладно. В следующий раз, как пойду на пир к старому Нефритовому Императору, притащу тебе пару кувшинов, напьешься досыта! Гляжу на тебя, молокососа — от тебя так и разит детским молоком, наверняка отроду настоящего вина не пробовал!
У Тао Цзы вновь расплылись в улыбке круглые глаза:
— Здорово!
Стоило ему улыбнуться, как показались два крошечных белых клыка, а от всего его вида весло такой бесхитростной глупышкой, что Сунь Укун никак не мог взять в толк, что в этом пареньке могло вызывать столько радости.
Хотя зубки выглядели мило.
Посидев немного и ощутив, что казенное одеяние жмёт и давит во всех местах, Сунь Укун опустил голову, принявшись теребить и без того растрепанное чиновничье платье, и ворчливо пожаловался:
— Что за шкура напялена, дедушке Суню в ней тошно!
Увидев, как тот безуспешно борется с собственными завязками, пытаясь привести одежду в божеский вид, Тао Цзы вызвался помочь:
— Великий Мудрец, давайте я завяжу вам пояс!
— Ты? — с сомнением покосился на него Сунь Укун.
Тао Цзы сердито закивал.
Поскольку у него самого всё равно не получалось сладить с этой сложной и нелепой одеждой, Сунь Укун благоразумно позволил мальчишке заняться делом. Сам он был ростом под два метра, в то время как тело Тао Цзы всё еще сохраняло шестнадцатилетнюю недоросль — от силы метр семьдесят. Когда они встали рядом, между ними образовалась огромная разница в росте, и Сунь Укун запросто мог поднять его одной рукой.
Заметив, как Тао Цзы задрал голову, с трудом соображая, как подступиться, он неожиданно проявил заботу и слегка согнул колени, подстраиваясь под удобную для мальчишки высоту, чтобы тому сподручнее было поправлять его наряд.
Тао Цзы сосредоточенно расправил воротник, аккуратно затянул рукава, старательно разгладил каждую складку на его одежде, завязал черный кушак красивым узлом, а напоследок поправил съехавшую набок официальную шапку.
Не прошло и минуты, как прежний разбойник Сунь Мудрец вновь обрел вполне респектабельный вид.
Тао Цзы отчаянно пожалел, что у него нет телефона, чтобы запечатлеть этот момент — Великий Мудрец был невероятно хорош собой!
Пока мальчишка увлеченно прихорашивал его одежду, Сунь Укун пристально разглядывал самого Тао Цзы. Впервые в жизни он так близко рассматривал человека: когда тот чуть приподнялся на цыпочки, до него долетали мягкие теплые выдохи, овевающие его шею.
Ощущение было необычным — кроме горных обезьян, никто и никогда не приближался к нему столь близко. Глядя на лицо паренька, Сунь Укун ловил себя на мысли, что кожа у него свежее и нежнее персика, и ему нестерпимо захотелось проверить, какова она на ощупь.
Сунь Укун всегда отличался тем, что не откладывал дела в долгий ящик: раз уж подумал о том, какова кожа на ощупь, то тут же и протянул руку.
Тао Цзы: «...»
Получив неожиданный щипок за щеку — причем весьма чувствительный — Тао Цзы на секунду потерял дар речи. Неужели Великому Мудрецу настолько не нравилось его лицо?
Столкнувшись с таким растерянным и недоуменным взглядом, Сунь Укун испытал неловкость, которую трудно было выразить словами:
— Я просто проверял, твоя ли щека мягче персика.
Интуиция подсказала Тао Цзы, что эту тему лучше не развивать, поэтому, с полыхающей от щипка щекой, он тут же перевел разговор:
— Готово, Великий Мудрец.
Сунь Укун опустил взгляд на свой наряд: и впрямь, одежда сидела гораздо удобнее, чем прежде. Подвигав руками и ногами, он с удивлением протянул:
— Как у тебя это выходит? Сам сколько ни мучаюсь — вечно какая-то ерунда получается.
— На самом деле это легко. Великий Мудрец такой сильный, стоит еще пару раз попробовать, и вы научитесь! — Тао Цзы хитро блеснул глазами и сметливо предложил: — Если Великий Мудрец не брезгует, можете в любое время обращаться за помощью.
У Сунь Укуна загорелись глаза: он терпеть не мог возиться с этими проклятыми побрякушками, и чья-то помощь пришлась бы как нельзя кстати.
— Ну что ж, даю тебе такую возможность!
Эта фраза означала, что впредь шансы пересечься с ним вырастут в разы. Сияя от счастья, Тао Цзы закивал, мысленно отвесив себе сотню комплиментов за сообразительность. А Сунь Укун всё ещё ощупывал свой наряд, искренне не понимая, почему куски тряпья, которые он ненавидел всем сердцем, в руках Тао Цзы мгновенно превращались в нечто столь ладно сидящее.
Он не удержался от похвалы:
— Мелкий Персик, а от тебя, оказывается, есть толк!
Тао Цзы похлопал круглыми глазами и отвесил ответный комплимент:
— Великий Мудрец просто невероятно красив!
Сунь Укун не расслышал:
— Что еще за красив?
Немного подумав и почесав затылок, Тао Цзы задействовал весь свой скудный словарный запас для объяснения:
— Ну, это значит, что вы родились на славу, и каждый, кто взглянет, сразу влюбляется.
Такие речи пришлись Сунь Укуну по душе:
— По-твоему, я удался на славу?
Тао Цзы без тени сомнения закивал:
— Угу!
— Правда? — Сунь Укун обошел вокруг Тао Цзы, словно желая перепроверить слова: — Ты и вправду считаешь, что я родился на славу?
— Правда-правда! Великий Мудрец родился потрясающе! Краше всех на свете! — вновь подтвердил Тао Цзы.
В тот же миг, подобно распустившемуся посреди глухой зимы цветку, Сунь Укун расплылся в широкой, донельзя глупой улыбке:
— Ха-ха-ха! Я так и знал! Во всей Поднебесной другого такого, как я, не сыскать!
Еще никто в этом мире не говорил ему, что он хорош собой — большинство при виде него старались держаться подачу. Тао Цзы стал первым, кто заявил прямо: он великолепен, краше всех на свете.
Слова похвалы привели Великого Мудреца в неописуемый восторг, он так и подпрыгивал от радости.
Одобрение, признание, уважение... Эта рожденная без чьего-либо понимания обезьяна, переполнившись эмоциями, вылетела пулей из обители Душоу и, счастливая до безумия, помчалась неизвестно куда.
Тао Цзы стоял на месте, провожая его взглядом, пока тот в мгновение ока не скрылся из виду. Видя, как сильно тот обрадовался простому комплименту, он подумал, что в глубине души Мудрец всё еще оставался ребенком: пара добрых слов заставила его сиять так же, как первоклашку, которого похвалила учительница и угостила леденцом.
По правде говоря, в глубине души тот наверняка был очень одинок. Как бы ни кичился он своей удалью, сколько бы ни бравировал дерзким нравом, где-то на самом дне сердца всё равно жило то же стремление к теплу, что и у обычных людей.
Глаза Тао Цзы слегка защипало. Долгий путь еще лежал перед Великим Мудрецом, но ему самому довольно было и того, чтобы просто стоять позади и тихонько наблюдать. Ему хотелось стать свидетелем того, как тот вырастет в того самого непобедимого и бесстрашного Великого Мудреца, Равного Небесам.
http://bllate.org/book/24417/2852700
Готово:
