Уходя, Паг почувствовал легкую грусть. Они заговорили о готовящихся боевых учениях, и это снова напомнило ему о технике, свежем морском воздухе и кофе на мостике. Они рассуждали о недавних повышениях и назначениях, с воодушевлением обсуждая то, как стремительно меняется мировая обстановка, и как у них появляется всё больше возможностей сделать карьеру и заслужить почести — то, что прежде интересовало Генри больше всего на свете, хотя сам он уже давным-давно отошел от подобных дел.
Он постригся, до блеска начистил туфли, надел на фуражку новый белый чехол, облачился в парадную белую форму с орденскими лентами, а затем уселся в холле, начиная тягостное ожидания этой бесконечной сорокапятиминутной встречи, мысленно содрогаясь при мысли о предстоящем свидании с Франклином Рузвельтом. Раньше ему уже доводилось видеть президента.
Какой-то матрос вошел через вращающуюся дверь и окликнул его по имени. Серая шевроле везла его через несколько кварталов в сторону Белого дома, а он, растерявшись от всего происходящего, пытался вести непринужденную беседу с полковником Коттоном. Коттон был плотного телосложения и пожимал руку с такой силой, что кости хрустели. На его правом плече блестели золотисто-синие аксельбанты — те, кто разбирался в вопросе, сразу поняли бы, что это знак адъютанта президента, иначе офицеры штаба носили их на левом плече. Паг последовал за полковником через просторные парадные залы и коридоры Белого дома, а затем поднялся по лестнице.
— Прибыли, — произнес Коттон, проводя его в небольшую комнату. — Пожалуйста, подождите.
Ожидание затянулось ровно на двадцать семь минут. Паг Генри разглядывал висевшие на стене старинные гравюры с батальными морскими сценами, выглядывал в окно; то принимался расхаживать туда-сюда, то опускался в большое коричневое кожаное кресло, после чего снова начинал мерить комнату шагами.
Он размышлял о том, помнит ли его президент вообще, и втайне надеялся, что нет. В 1918 году Франклин Рузвельт, будучи заносчивым помощником министра военно-морских сил, направлялся в Европу на борту эсминца. Офицеры кают-компании, включая лейтенанта Генри, втайне посмеивались над этим необычайно высоким, привлекательным молодым человеком из знатного и именитого рода. Тот отчаянно щеголял флотским жаргоном и прыгал по трапам словно старый морской волк, да к тому же носил странную одежду, которую беспрестанно менял. Офицеры находили его очаровательным малым, но совершенно несерьезным, пустым и изнеженным богатеньким бездельником. Подражая своему великому родственнику, президенту Тьюдору Рузвельту, он носил пенсне и копировал его излюбленные замашки крутого парня, но эта напускная строгость гарвардского говорка делала его энтузиазм слегка комичным.
Однажды утром лейтенант Генри закончил палубные работы и весь покрылся потом. Из-за нехватки пресной воды ему пришлось окатываться морской водой из шланга помпы. На беду, нос корабля так сильно подбросило на волнах, что шланг выскользнул у него из рук, и струя воды ударила в люк, ведший в кают-компанию, как раз в тот момент, когда оттуда появлялся Рузвельт — в блейзере с золотыми пуговицами, белых фланелевых брюках и соломенной шляпе. Наряд был безнадежно испорчен. Паг тогда выслушал жестокий нагоняй и от командира корабля, и от промокшего до нитки помощника министра.
Дверь отворилась.
— Ну, заходите, Паг, — позвал полковник Коттон.
Президент помахал ему из-за письменного стола.
— Привет! Рад тебя видеть!
От этого теплого, сильного и властного голоса, к которому все так привыкли по радио, веяло таким дружелюбием, что Паг был глубоко тронут. В первые минуты растерянности он успел заметить лишь роскошную круглую желтую комнату, уставленную картинами и заваленную книгами. Бледный человек в сером костюме лениво сидел в кресле рядом с президентом.
Франклин Рузвельт протянул руку.
— Клади фуражку на стол, коммандер, садись. Не хочешь перекусить? Я как раз обедаю.
Рядом с вращающимся креслом президента стоял небольшой столик, на котором лежала тарелка с недоеденной яичницей-болтуньей, тостом и кофе. Он был в рубашке, без галстука. За исключением кинохроники и фотографий, Паг не видел его уже больше двадцати лет: его здоровый румянец ничуть не изменился, фигура осталась такой же статной, разве что волосы поседели, он сильно постарел и прибавил в весе. И хотя в нем чувствовалась та властная осадка, какая бывает свойственна лишь вершителям судеб в высших эшелонах власти, следы той юношеской самоуверенности, из-за которой когда-то посмеивались младшие офицеры с эсминца Дэвид, всё еще проступали в его чуть вздернутом подбородке. Его глаза, хоть и запали, сохранили прежний острый и проницательный блеск.
— Благодарю вас, господин президент, я уже пообедал.
— Точно. Кстати, это министр торговли Гарри Гопкинс.
Бледный человек обаятельно улыбнулся Генри и лениво качнул рукой — в рукопожатии не было нужды.
Президент с веселым озорством посмотрел на Виктора Генри, склонив набок свою крупную голову.
— Ну что, Паг, научился ты наконец крепко держать в руках морской шланг?
— О боже мой, ваша честь, — Паг с наигранным отчаянием прикрыл лицо рукой. — Я наслышан о вашей памяти, но надеялся, что уж этот-то эпизод вы позабыли.
— Ха-ха-ха! — президент откинул голову назад и рассмеялся. — Гарри, этот молодой человек уничтожил лучшие синие камвольные брюки и соломенную шляпу, какие у меня когда-либо были! Шел тысяча девятьсот восемнадцатый год. Ты думал, я такое забуду? Ни за что в жизни! И теперь, когда я стал главнокомандующим военно-морскими силами США, Паг Генри, есть ли у тебя хоть какое-то оправдание?
— Господин президент, милосердие превыше власти.
— Ого, великолепно, великолепно! Быстрый ум, Паг, — он бросил быстрый взгляд на Гопкинса. — Ха-ха-ха! Я и сам большой поклонник Шекспира. Сказано превосходно. Ты прощен.
Лицо Рузвельта посерьезнело. Он бросил взгляд на полковника Коттона, который всё еще стоял по стойке смирно возле стола. Адъютант виновато улыбнулся и вышел из комнаты. Президент отрезал вилкой кусочек яичницы и сам подлил себе кофе.
— Что там с Германией, Паг?
Разве можно было ответить на столь ироничный вопрос всерьез? Виктор Генри уловил нужную нотку в голосе президента.
— Мне кажется, дело пахнет войной, сэр.
— Что значит — пахнет войной? По-моему, это самая настоящая война. Изложи-ка мне свой взгляд на вещи.
Виктор Генри постарался как можно точнее передать особую атмосферу Берлина, рассказал о том, как нацисты пытаются преуменьшить масштаб происходящего, и о внешне тихом спокойствии берлинцев. Он упомянул и о том, как в самый первый день войны над немецкой столицей летал маленький дирижабль, буксировавший рекламу зубной пасты — при этих словах президент хмыкнул и глянул на Гопкинса, — и о том, как в свежем номере Берлинер Иллюстрирте Цайтунг, раздобытом в Лиссабоне, были напечатаны фотографии счастливых немцев, принимающих солнечные ванны на пляжах и весело танцующих народные танцы на деревенских лужайках.
Президент не сводил глаз с Гопкинса — человека с тем типом лица, который Виктор Генри называл банановидным: вытянутым и изогнутым. Гопкинс выглядел нездоровым, возможно, температура держалась от малярии, но его глубокие глаза горели живым электрическим светом.
Рузвельт спросил:
— Как по-твоему, после того как он покончит с Польшей, он выдвинет мирные предложения? Особенно если учесть, что он, как ты утверждаешь, к ней еще совсем не готов?
— А что он теряет, господин президент? Судя по тому, как развиваются события, вполне возможно.
Президент покачал головой.
— Ты не знаешь англичан. Хотя они-то как раз вряд ли подготовлены лучше.
— Признаюсь, мне этого не понять, сэр.
Гопкинс впервые подал голос мягким тоном:
— А насколько хорошо вы знаете немцев?
— Не слишком хорошо, господин министр. Этот народ не так-то просто раскусить с налету. Но в конечном счете в отношении немцев нужно усвоить лишь одну-единственную вещь.
— О, и какую же?
— Как их разбить.
Президент расхохотался — это был идущий из глубины души смех человека, который любит жизнь и готов смеяться при любой возможности.
— Ну настоящий вояка! Ты что же, предлагаешь нам ввязаться, Паг?
Ничуть не бывало, господин президент, если только дело не дойдет до той черты, когда мы уже не сможем остаться в стороне.
— О, рано или поздно мы ввяжемся, — бросил Рузвельт, откинувшись назад, чтобы сделать глоток кофе.
Паг испытал сильнейшее потрясение. За всю свою жизнь он еще не слышал столь вопиющей государственной тайны. Он просто не верил, что этот человек в рубашке только что произнес такие слова. Газеты и журналы пестрели громогласными заявлениями президента о том, что Соединенные Штаты не вступят в войну.
Затем Рузвельт с искренней похвалой отозвался о докладе «Боевая готовность нацистской Германии», сказав, что прочитал его с громадным интересом. Вопросы, которые он задавал следом, свидетельствовали о том, что он усвоил приведенный там анализ практически полностью. Об основных стратегических реалиях Германии он знал едва ли больше Гарри Валлендорфа или Дига Брауна, и вопросы задавал схожие, подчас скатываясь до банальностей вроде: «Каков из себя этот Гитлер? Ты с ним беседовал?».
Паг в красках описал Рузвельту выступление Гитлера в рейхстаге с речью о войне. Франклин Рузвельт проявил к этому особый интерес, расспрашивая о тональности голоса Гитлера, его жестах и о том, что он делал во время пауз.
— Я слышал, — обронил Рузвельт, — что его тексты печатаются на специальной пишущей машинке с укрупненным шрифтом, чтобы ему не приходилось надевать очки.
— Насчет этого ничего не могу сказать, сэр.
— Совершенно верно, у меня проверенные данные. Они называют этот шрифт «фюрерским».
Рузвельт вздохнул, отвернулся от еды и закурил сигарету.
— Нет ничего лучше личного присутствия, Паг, когда видишь всё своими глазами и испытываешь на собственной шкуре. Вот именно этого мне и не хватает на моем посту.
— Но, господин президент, в конечном счете всё сводится к объективным фактам и цифрам.
— То-то и оно, но тут многое зависит от того, кто составляет отчет. Твой доклад составлен весьма толково. Как тебе вообще удалось предсказать, что он подпишет договор со Сталиным? Все здесь были просто ошеломлены.
— Могу утверждать с абсолютной уверенностью, господин президент, что кто-то где-то просто обязан был сделать столь безумный прогноз, и этим кем-то случайно оказался я.
— Нет-нет, твой отчет на редкость разумен. По правде говоря, Паг, кое-какие сведения до нас уже доходили. Из какого-то немецкого посольства произошла утечка — неважно, из какого именно, — и наш Госдеп тоже заранее располагал информацией об этом договоре. Беда лишь в том, что здесь никто не захотел этому поверить.
Он взглянутель на Гопкинса с легкой усмешкой.
— В том-то и загвоздка с разведданными, верно, Паг? Каких только странных слухов не приносят, но...
Президент внезапно умолк, словно потеряв дар речи. Он выглядел уставшим, пресыщенным и рассеянным, продолжая курить через длинный мундштук. Виктор Генри очень хотел откланяться, однако полагал, что инициатива исходить должна от самого президента. Теперь встреча уже не казалась ему столь пугающей. В конце концов, манера общения Франклина Рузвельта напоминала непринужденную беседу командующего флотом за обедом, а Паг давно привык к надменному и деспотичному тону военно-морских генералов. Стало очевидно, что его срочный вояж через Атлантику в разгар войны затевался лишь ради того, чтобы президент скоротал часок-другой свободного времени.
Гопкинс взглянул на часы.
— Господин президент, госсекретарь и сенатор Питтман уже подходят.
— Уже подошло время? Насчет эмбарго? Ладно, пока всё, Паг.
Генри вскочил на ноги, подхватив фуражку.
— Благодарю за визит. Наша встреча была очень важна. Ладно, если в дальнейшем тебе попадется что-то такое, о чем, по твоему мнению, мне следует знать — любое наблюдение, показавшееся тебе значимым или интересным, просто напиши мне письмо, договорились? Мне очень любопытно выслушать твое мнение. Я говорю вполне серьезно.
Услышав этот странный совет, призывавший обойти всю цепочку командования, Генри мог лишь удивленно моргать и кивать, ибо подобное шло вразрез со всей двадцатилетней флотской выучкой и опытом.
Президент заметил его замешательство.
— Разумеется, речь не идет об официальных донесениях, — поспешно добавил он. — Делай как знаешь, только больше не пиши мне рапортов! Раз уж мы возобновляем знакомство, почему бы нам просто не поддерживать связь? Мне очень понравился твой материал, я прямо-таки живо представил себе эту базу подводных лодок, где к пяти часам вечера ни души. Это многое объясняет в положении нацистской Германии. Зачастую какая-нибудь незначительная деталь — вроде стоимости буханки хлеба, ходящей в народе шутки или того самого рекламного дирижабля над Берлином — несет в себе куда больше смыслов, чем пространный доклад на десятках страниц. Официальные рапорты, конечно, тоже необходимы. Но, бог свидетель, от них уже в глазах рябит!
Франклин Рузвельт строго посмотрел на Генри — так начальник, отдав приказание, хочет удостовериться, правильно ли его понял подчиненный.
— Слушаюсь, господин президент, — отозвался Генри.
— Да, кстати, Паг. У меня тут на столе лежит одно предложение — насчет помощи союзникам. Разумеется, в этой иноземной войне мы сохраняем абсолютный нейтралитет, но...
Президент лукаво усмехнулся, в его уставших глазах снова вспыхнул огонек. Пошарив среди беспорядка на столе, он поднял какой-то лист бумаги.
— Вот оно. Нам предлагают выкупить два лайнера, «Куин Мэри» и «Нормандию», чтобы эвакуировать американских граждан из Европы. Сам знаешь, там застряли тысячи людей. Что скажешь? Это дало бы союзникам столь необходимую им кругленькую сумму в долларах, а мы получили бы прекрасные суда. Это же роскошные первоклассные лайнеры. Каково твое мнение?
Виктор Генри перевел взгляд с Гопкинса на президента. Вопрос был явно серьезным. Оба ждали его ответа.
— Господин президент, по моему разумению, эти два лайнера представляют собой важнейший военный актив, и они не продадут их, если только не лишились рассудка. Это превосходные войсковые транспорты. Они самые быстроходные среди всех судов аналогичного водоизмещения на всем океане и на крейсерской скорости способны уйти от любой подлодки. Благодаря высокой скорости им почти не требуется идти зигзагами. А если демонтировать внутреннюю пассажирскую отделку, их грузовместимость окажется поистине гигантской.
Президент сухо поинтересовался у Гопкинса:
— В штабе ВМС придерживаются такого же мнения?
— Надо будет проверить, господин президент. Насколько я помню, их больше волнует вопрос, откуда возьмутся деньги.
Франклин Рузвельт откинулся назад, задумчиво помолчал, после чего с улыбкой протянул Генри свою длинную руку для прощального рукопожатия.
— Знаешь, почему я тогда не разозлился сильнее из-за того костюма? Да потому что твой командир сказал, будто ты один из лучших мичманов, каких он только встречал. Ладно, держи связь.
— Слушаюсь, сэр.
— Ну как прошло? — поинтересовался адъютант президента, коротавший время в приемной за сигарой. Он поднялся, отряхивая пепел.
— Похоже, всё в порядке.
— Иначе и быть не могло. Тебя вызывали всего на десять минут, а ты пробыл почти сорок.
— Сорок минут? Время пролетело незаметно. Что мне делать теперь?
— В каком смысле?
— Мне не дали никаких особых указаний. Я возвращаюсь прямиком в Берлин или как?
— А что сказал президент?
— Похоже, мы просто попрощались.
Полковник Коттон улыбнулся.
— Думаю, твоя миссия закончена. Разве что зайди отметиться к начальнику военно-морских операций, а сюда возвращаться уже не нужно.
Он засунул руку в нагрудный карман.
— И еще одно. Это доставили в мое ведомство совсем недавно, из Госдепартамента.
Это был конверт для срочной служебной корреспонденции. Генри разорвал его: внутри оказалась тонкая розовая лента телеграммы. В ней значилось:
Передать в порядке срочности. Байрон Генри в Варшаве, здоров. Ведутся переговоры с германским властями об эвакуации всех граждан нейтральных стран. Слут.
Когда Виктор Генри вошел в служебное помещение радиовещательной компании, Хью Кливленд выглядел разочарованным. Это был невысокий, плотный мужчина лет пятидесяти с заурядной внешностью и широкими плечами, одетый в коричневый костюм и красный галстук-бабочку; он стоял у стойки администратора. На его обветренном лице читалось мягкое, но настороженное выражение, лишенное всякой искушенности. Кливленд повидал на своем веку множество самых разных людей, и судя по первому впечатлению, этот гость мог сойти за бывшего профессионального спортсмена, подавшегося в менеджеры, за лесопромышленника или даже инженера — типичный американец, невероятно сообразительный, но совершенно не пугающий. Однако он знал, что Медлин одновременно трепещет перед отцом и боготворит его. Со временем он проникся глубоким уважением к мнению девушки, а потому заговорил с особой учтивостью:
— Коммандер Генри? Чрезвычайно рад познакомиться. Хью Кливленд.
— Здравствуйте. Надеюсь, я не отвлекаю вас? Просто проходил мимо и решил заглянуть на минутку.
— Я ужасно рад вашему визиту. Медлин как раз завершает расшифровку записей. Прошу сюда.
Они двинулись по коридору, выстланному пробковым покрытием, стены которого были отделаны зелеными звукопоглощающими панелями.
— Она никак не ожидала, думала, вы еще в Германии.
— Я здесь ненадолго.
Из двери с табличкой «Посторонним вход воспрещен» выбежала Медлин. Подпрыгивая на ходу, она бросилась к Генри и принялась его целовать. На ней была модная черно-коричневая плиссированная юбка и серая блузка.
— Боже мой, папа! Вот уж не ждала. Всё в порядке?
— Более чем, — он прищурился, разглядывая ее. Она заметно повзрослела и светилась от возбуждения. — Если ты занята, я пойду, а поговорим как-нибудь в другой раз.
Кливленд вмешался:
— Нет-нет, коммандер. Проходите, взгляните сами. Я как раз собираюсь записать интервью с Адой Мэй Перлэм.
— О? Автор «Жены генерала»? Я читал ее в самолете. Занимательная вещица.
В крошечной студии, декорированной под библиотеку фальшивыми стеновыми панелями и бутафорскими книгами, Кливленд представил гостя сухощавой седовласой писательнице:
— Мисс Перлэм, позвольте представить вам еще одного горячего поклонника вашего романа «Жена генерала». Коммандер Генри — военно-морской атташе США в Берлине.
— О, оставьте! Здравствуйте, — женщина приветственно кивнула Генри, поправляя пенсне. — Мы же не ввяжемся в эту глупую войну, коммандер?
— Надеюсь, что нет.
— Я тоже. Было бы куда больше надежды, если бы этот тип в Белом доме вдруг скоропостижно скончался.
Паг устроился в кресле в углу, прислушиваясь к их разговору. Пительница язвительно проходилась по современной литературе, называя одного известного автора порнографом, другого — лентяем, а третьего — поверхностным ремесленником.
В мыслях он снова возвращался к вчерашней встрече с «этим типом в Белом доме». Ему казалось, что его вызвали по капризу, просто так спалив две тысячи долларов каззенных денег на перелет из Германии и обратно ради бесцельного щебетания за яичницей. Утренние газеты пестрели сообщениями о том, что вчерашний день выдался для президента крайне напряженным и хлопотным. Заголовок «Рузвельт объявляет в стране частичное чрезвычайное положение» тянулся через несколько колонок. Еще три заголовка на первой полосе также начинались с упоминания Рузвельта или президента: он сформировал два ключевых правительственных комитета, увеличил квоты на сахар и обсудил с лидерами конгресса вопрос о пересмотре Закона о нейтралитете.
http://bllate.org/book/24353/2836543
Готово: