Пока весь мир с тревогой обсуждал эту сенсационную новость, они вдвоем беззаботно катили под золотым итальянским солнцем по дороге вдоль Апеннин мимо старинных горных городков, пустынных ущелий и зеленеющих котловин, где крестьяне трудились в полях. До тех пор пока Байрон не увидел экстренный выпуск новостей, на душе у него было необыкновенно легко — ведь впереди их жжали три недели совместного путешествия с Натали Джестро, и всё это было лишь началом. Он никогда еще не видел европейских аэропортов такими оживленными и шумными; пассажиры, активно жестикулируя, плотным кольцом обступали стойки заказа билетов, почти все куда-то спешили или бежали. В мыле от жары носильщики толкали перед собой горы багажа, покрикивая на путешественников и друг друга. Динамики грохотали и перекрикивали сами себя, наполняя пространство гулким эхом. У первого же газетного киоска он купил целую пачку газет. Итальянские газеты голосили, что этот дипломатический триумф стран Оси отвел угрозу войны. Парижане и лондонцы читали газеты с кричащими жирными заголовками, выражавшими панику. Немецкие газеты пестрели огромными красными буквами, излучая ликование и самодовольство. На первой полосе швейцарской газеты красовалась карикатура: Гитлер и Геринг в российских рабочих робах и меховых шапках, подыгрывая на гармошке Сталину в форме СС, сидели на корточках и отплясывали в сапогах. На первой полосе бельгийской газеты крупным шрифтом значилось: 1914 год? В тесной и шумной аэропортовой столовой они наскоро выпили холодного белого вина и съели по тарелке холодных макарон, когда Натали вдруг огорошила Байрона предложением продолжить поездку. По мнению Байрона, ехать дальше в страну, которую немцы могли оккупировать в любой момент, было чистой воды безумием. Однако Натали возразила, что снующие туда-сюда по аэропорту пассажиры — всего лишь стадо овец. Если какое-то политическое потрясение способно повергнуть их в такой ужас, значит, они и вовсе не имеют права оставаться в Европе. Во время мюнхенского кризиса она неотлучно просидела в Париже. Половина ее знакомых американцев тогда разбежалась, но позже, те, кто поумнее, вернулись поодиночке. Реальная опасность всегда оказывается меньше, чем воображает большинство. Даже в случае войны американского паспорта вполне хватит для безопасности. Она хотела увидеть Польшу. Она должна была навестить Лесли Срута, поскольку уже дала ему слово. Она пробудет в Польше всего три недели — от въезда до отъезда. За три недели мир не рухнет. Услышав, как искренне она рвется на встречу со Срутом, Байрон, разумеется, не испытал радости. Со времени тех первых скачек он все надеялся, что она проникнется к нему большей симпатией. На вторых скачках — Джестро тогда не было, они поехали вдвоем — девушка вела себя с ним откровенно нежно. В тот вечер после скачек, когда они ужинали вдвоем и пили уже третью бутылку соаве, она обронила: Жаль, что у тебя не еврейские корни и ты не на пару лет старше. Брани, моя мама была бы от тебя в восторге, — сказала она. — И тогда мне не пришлось бы ломать голову. Ты ведешь себя благородно. Твои родители, должно быть, тоже очаровательные люди. А Лесли Срут — всего лишь амбициозный, эгоистичный сукин сын. Я даже не уверена, любит ли он меня. Мы просто угодили в одну ловушку. И тем не менее сейчас она направлялась к любовнику, и никакая политическая буря, приведшая Европу в панику, не могла ее поколебать. К этому моменту он уже успел разглядеть ее безрассудный нрав. Исследуя предгорья или карабкаясь среди развалин, Натали Джестро любила риск и была совсем не похожа на избалованную барышню. Она легко перепрыгивала через расселины, шла по узким карнизам скал, бесстрашно и отчаянно карабкалась на кручи. Она была девушкой сильной и выносливой, и порой это восхищение собственной силой в ней зашкаливало.
Он сидел за столом, ссутулившись, и разглядывал ее поверх грязных тарелок и пустых бокалов на красно-белой клетчатой скатерти. Самолет итальянских авиалиний вылетал чуть больше чем через час, первой точкой был Загреб. Она тоже смотрела на него, слегка надув губы. На ней был ладный темно-серый дорожный костюм, подчеркивающий красивую грудь, белая рубашка и черная шляпка, которой можно было придать любую форму. Ее пальцы без колец легонько барабанили по скатерти.
— Послушай, — сказала она. — Я всё понимаю. Для тебя это больше не приятная поездка. Так что я поеду одна.
— Предлагаю сначала позвонить Сруту и спросить, стоит ли тебе вообще ехать.
Натали щелкнула пальцами.
— Ерунда! Сегодня я все равно не смогу дозвониться до Варшавы.
— А ты попробуй.
— Ладно, — с досадой бросила она. — Где тут чертов телефон?
У телефона-автомата толпились люди. Две телеграфистки надрывались наперебой: то вставляя штекеры в гнезда, то выдергивая их обратно, то набросав что-то на бумаге, то взмахивая руками или утирая пот. Байрон протиснулся сквозь толпу, крепко держа Натали за руку. Когда она продиктовала телефонистке варшавский номер, та широко раскрыла печальные карие глаза:
— Мадемуазель — Варшава? Почему бы вам не попросить меня соединить вас с президентом Рузвельтом? До Варшавы придется ждать часов двенадцать.
— Это номер американского посольства, — сказал Байрон, улыбнувшись ей. — Звонок крайне срочный.
Тонкие губы Байрона тронула странная улыбка — в ней было что-то тоскливое и в то же время веселое. Эта улыбка тронула сердце итальянки так, будто ей преподнесли букет фиалок.
— Американское посольство? Ладно, попробую.
Она воткнула штекер, нажала кнопку, отчаянно препираясь на немецком и итальянском, строила рожицы в трубку и снова принималась спорить.
— Срочный! Срочный вызов! — беспрестанно кричала она.
Так продолжалось минут десять. Все это время Байрон курил, а Натали мерила шагами проход, то и дело поглядывая на часы. Вдруг телефонистка просияла, яростно закивала и указала на кабинку телефона-автомара. Натали пробыла там довольно долго, а затем вышла — раскрасневшаяся и злая.
— Нас разъединили до того, как мы успели договорить. Я чуть не задохнулась там. Пойдем подышим свежим воздухом.
Байрон вывел ее к зоне прилета.
— Он на меня злится, говорит, что я сошла с ума. Дипломаты там жгут документы... Слышно было отлично. Говорил так, будто стоит за углом.
— Натали, мне жаль тебя, но я именно этого и ожидал.
— Он говорит, что я должна бросить все и немедленно убираться из Италии, возвращаться прямиком домой — и неважно, поедет ли со мной Аарон. Ты мне тоже самое скажешь? — Она повернулась к нему. — Я умираю от жары. Купи мне лимонада или чего-нибудь в этом роде.
Они сели за столик у открытого кафе на территории аэропорта. Она сказала:
— Достань-ка билеты.
— Я уверен, что мы сможем сдать их.
Байрон протянул ей конверт. Она вытащила свой билет, а конверт вернула ему.
— Иди сдай билеты. Перед Мюнхеном они тоже жгли документы. На этот раз Англия с Францией снова останутся в стороне, как тогда. Подумать только — начинать мировую войну из-за Данцига! Кто вообще знает, где этот Данциг? Кому до него дело?
— Натали, в посольстве сейчас творится безумие. У него просто не будет времени тобой заниматься.
— Ну, если он будет слишком занят для меня, я попутешествую одна. Моя семья годами жила в Варшаве. У меня там остались родственники. Хочу съездить посмотреть. Я решила ехать, и назад не поверну.
Девушка посмотрела в свое карманное зеркальце и чуть ниже натянула шляпку.
— Пора, мне нужно идти на регистрацию.
Он протянул руку.
— Отдай билет. Пока ты пьешь лимонад, я сам оформлю нас обоих.
Она оживилась, но в ее взгляде все еще сквозило сомнение.
— Ты правда поедешь? По правде говоря, ты ведь не обязан. Я освобождаю тебя от этой повинности. Не нужно. Я не хочу, чтобы ты ехал. Передай Аарону, что это моя воля.
— Натали, перестань. Отдай мне билет!
Она лукаво улыбнулась ему и прижала желто-зеленый билет к груди.
— Ой, послушайте-ка, Генри Байрон командует парадом. Дело в том, милый, что если что-то пойдет не так, я не хочу тебя в это впутывать.
Натали Джестро впервые — пусть и небрежно — назвала его столь нежным словом. Байрон поднялся и выхватил билет из ее в перчатке руки.
Путешествие, рассчитанное на восемь часов, растянулось на полтора дня. Всё шло наперекосяк. Их багаж затерялся. В будапештском аэропорту им пришлось ночевать на скамейке. На крошечное летное поле в Варшаве они прибыли единственными иностранными пассажирами на полупустом, ржавом, убогом самолете итальянской авиакомпании — едва тот развернулся, как в него тут же забились беженцы, покидающие Польшу.
За ограждением толпились мрачные пассажиры, с тоской глядя вслед улетавшему самолету. Тучный польский юноша в оливковой форме засыпал обоих американцев недружелюбными вопросами на ломаном французском, явно принимая их то ли за шпионов, то ли за сумасшедших. Он отобрал у них паспорта, пошептался с другими служащими и, велев ждать на месте, удалился. Они страшно проголодались, но толпы беженцев в буфете (преимущественно немцы) — кто сидел на чемоданах, кто примостился на полу или жался по скамьям и стульям — уже давным-давно все подчистили. Едва освободились два места, Байрон тут же ринулся туда и занял их. В центре стола стояло несколько бутылок теплого польского пива, открывалка и пара стаканов. Пришлось пить теплое пиво. Подошел официант, они расплатились. Байрон нашел телефон и уговорил не слишком разговорчивого официанта соединить их с посольством. Услышав его голос, Срут изумился. Меньше чем через час он уже был в аэропорту, нервно покусывая потухшую трубку. Он приехал на сверкающем синем шевроле, который сразу привлек всеобщее внимание. Им не только моментально вернули паспорта, но и выдали свежеотпечатанные на грубой бумаге фиолетовой мастикой въездные документы, и даже багаж нашелся — его каким-то чудом отбили у бандалканцев. Они втроем втиснулись в посольскую машину и поехали в город. Натали перед отъездом заглянула в женскую уборную, чтобы привести себя в порядок, и выглядела свежо и аккуратно. Она сказала, что та уборная размером с телефонную будки, с единственным холодным краном, а на унитазе даже нет сиденья.
— Лесли, и так теперь будет всегда? — спросила она. — То есть, это же аэропорт столицы Польши! Чем дальше на восток, тем мельче аэропорты, тем безумнее расписания, тем хуже самолеты, тем злее чиновники, тем примитивнее туалеты и тем грубее туалетная бумага. Боюсь даже представить, выдержит ли моя задница поездку в Россию.
— Ну, Натали, Восточная Европа — это совершенно другой мир, а ты заявилась не вовремя. Этот маленький аэропорт обычно вообще пустует, он словно в спячке пребывает. Но... — он ткнул ее чубуком трубки. — Раз уж тебя угораздило приехать на экскурсию как раз в разгар всеобщей мобилизации...
— Брани, он снова за свое.
В ее глазах блеснул лукавый и веселый огонек. Срут протянул руку с университетским перстем, в который был вставлен сапфир, и провел по ее щеке. Этот естественный жест близости больно резанул глаза Байрону. Он означал, что его дни наедине с девушкой (пусть даже не слишком жаркие) подошли к концу. С тоской он откинулся на спинку сиденья.
— Дорогая, хоть ты и свихнулась окончательно, я безумно рад тебя видеть, — сказал Срут. — Сегодня вечером новости куда лучше. Англия наконец подписала гарантии Польши — буквально сегодня. Раньше многие ставили на то, что договор между Германией и Россией заставит англичан дать задний ход. Ничего подобного. Из Швеции пришли надежные сведения, что Гитлер отменяет вторжение. Англия его напугала, в этом нет сомнений.
— Куда ты нас поселишь? Надеюсь, там будет ванная.
— Без проблем. За последние три дня отели опустели. В «Гранд-Отеле» есть шикарные номера, вполне западного уровня, но по восточным ценам. Только не рассчитывай оставаться здесь долго. Обстановка в любой момент может накалиться.
— Я думала побыть здесь с неделю, — сказала Натали, — а потом мы с Байроном слетаем или доедем на машине до Кракова, навестим Медтеж, а оттуда полетим назад в Рим.
— Просто фантастика! О чем ты говоришь? Медтеж! Об этом даже не думай, Натали!
— С какой стати? Дядя Аарон велел мне обязательно заглянуть в наше родовое гнездо в Медтеже. Все наши оттуда родом. Боже мой, ну и равнина же здесь — плоская, как бильярдный стол.
Они как раз ехали через ароматно пахнущие поля со зреющими злаками, перемежающиеся островками лугов, где пасся скот. На горизонте уже вырисовывались очертания варшавских зданий.
— И это сущее бедствие для Польши. Сто тысяч квадратных миль футбольного поля. Лучшего плацдарма для вторжения не придумаешь. Даже если на юге есть невысокие горы, через них ведут широкие и удобные перевалы. Сейчас у немцев на границе с Чехией сосредоточено полмиллиона солдат, они стоят прямо за Яблунским перевалом, всего в сорока милях от Медтежа. Теперь понимаешь?
Натали скорчила ему гримасу.
Варшава оказалась куда спокойнее Рима. В мягком свете фонарей нарядные толпы прогуливались по широким улицам, перемежаясь с людьми в военной форме; они ели мороженое, курили, болтали. Зеленые парки кишели хохочущими детьми. Проносились ярко-красные автобусы с кинорекламой на бортах — среди польских названий особенно бросалось в глаза имя Ширли Темпл. Ослепительные рекламные щиты зазывали прохожих рекламой немецкой зубной пасты, радиоприемников и бриллиантового бриолина. Длинные ряды серых и коричневых четырехэтажных домов, тенистые аллеи, ведущие к огромным площадям, где высились величественные монументы, а вокруг громодились искусно украшенные административные здания и королевские палаты. Замигали неоновые вывески — всё это живо напомнило Байрону Париж и Лондон. Странно было после столь убогого перелета очутиться в подобном мегаполисе.
Вестибюль «Гранд-Отеля» был отделан ничуть не хуже любого фешенебельного отеля, какие ему доводилось видеть. Широкие мраморные ступени — коричневые и белые — вели прямо к парадному входу. Натали поднялась на лифт наверх. Срут тронул Байрона за рукав, призывая задержаться. Затем он закурил трубку, с досадой выпуская искристый дым. Байрон не виделся со Срутом уже несколько месяцев, и сейчас ему казалось, что дипломат выглядит слишком старым для Натали. В очках, с припухшими веками, с глубокими морщинами на впалых, бледных щеках. Его двубортный темно-серый костюм в меловую полоску лишь подчеркивал его заурядный, пресыщенный вид; к тому же ростом он оказался ниже, чем запомнился Байрону.
— Жаль, у меня нет времени пропустить с тобой по рюмочке, — сказал Срут. — Очень хотелось поболтать. Поездка в Краков — это и опасно, и бессмысленно. Я постараюсь как можно скорее заказать вам билеты на самолет и отправить отсюда. Хотя, подозреваю, билеты на всю неделю уже раскуплены. Впрочем, посольство может подсуетиться. Если придется даже вдвоем затолкать ее в самолет до Рима, мы это сделаем. Только сегодня вечером ей об этом ни слова. Так с ней будет проще справиться.
— Ладно. Тебе виднее.
Срут покачал головой и усмехнулся.
— Уж в этом деле я бы не был столь уверен. По идее, я должен быть растроган до глубины души этой безумной поездкой — и я действительно тронут. Но с Натали Джестро совладать практически невозможно. Увидимся за ужином. Посольство сейчас превратилось в сумасшедший дом. Если не вырвусь, я позвоню.
Байрон посидел какое-то время в своем просторном мрачном номере с высокими окнами, выходившими на отель «Бристоль», и задумался: какого черта его вообще занесло в Польшу? Он снял трубку старинного телефона с ручкой из слоновой кости и после долгих препирательств по-немецки наконец дозвонился до номера Натали.
— Алло, ты уже в ванне?
— О, я так рада, что ты меня не видишь. В чем дело?
— Я смертельно устал. Ужинай со Срутом, а я лягу спать.
— И не думай! Брани, ты ужинаешь с нами. Зайди за мной в девять, слышишь? Лесли снял мне номер, кажется, в нем жил Падеревский. Просто великолепно. Здесь есть огромное зеркало в полный рост, которое поддерживают два резных деревянных ангела.
— Сюда, — сказал Срут. — Наш столик готов.
В просторном ресторане отеля «Бристоль» оркестр в красных мундирах с золотыми галунами бойко исполнял старые джазовые композиции. По своим размерам, шелковым драпировкам, белоснежным скатертям, золоченым хрустальным люстрам, услужливости официантов, роскошным нарядам толпящихся гостей и танцующим на паркете парам это место ничем не уступало любому гранд-отелю Европы, и здесь, конечно, не чувствовалось и тени страха перед войной.
— Извините, я застрял. Во всем виноваты евреи, — извинился Срут, усаживаясь за стол. — Они осадили посольство. Мы все превратились в визовых чиновников — без передышки, до самого закрытия. Черт побери, я их не виню. Стоит им предъявить хотя бы какого-нибудь родственника, знакомого, письмо или любую другую бумагу, и я оформляю визу. Сегодня нью-йоркская телефонная книга в Варшаве стоит тысячу злотых, это двадцать долларов.
— Странно, — заметила Натали. — Я ведь слышала, что в Варшаве полно евреев. Но до сих пор я их почти не видела.
— О, их тут навалом, поверьте. Евреи составляют треть населения этого города.
Тут к их столику подплыл главный метрдотель во фраке и почтительно подал меню. Срут принялся бойко беседовать с ним по-польски. Натали слушала с восхищением и завистью.
— Лесли, это трудно выучить? Надо будет тоже как-нибудь попробовать, — сказала она, когда метрдотель отошел. — В нашей семье, когда хотели сказать что-то не для моих ушей, всегда переходили на польский. У меня такое чувство, будто я вернулась в детство. И при этом всё вокруг так чуждо! Просто невероятно.
Они отведали восхитительного малосольного лосося, искусно приготовленные яйца и жестковатое жареное мясо. Пока остальные пили отменное французское вино, Срут то и дело опрокидывал рюмочку с напёрсток коричневой польской водки.
— Лесли, да ты так напьешься в стельку, — в голосе Натали звучало скорее веселье, чем упрек.
— Порции-то с кошачий нос, — отозвался Срут, снова наполняя рюмочку из бутылки. — Ты бы даже не приехала, а я сегодня уже набегался — безумная ты голова!
Они переглянулись и рассмеялись. Байрону отчаянно хотелось спать. Срут бросил на него взгляд и из вежливости был вынужден поддержать разговор.
http://bllate.org/book/24353/2836531
Готово:
