В этой стране, где превыше всего ценилась власть, каждый был не прочь отведать слабого и красивого раба: и новоиспеченный хозяин, только что купивший его, и слуги, работавшие на этого хозяина, и друзья, заглядывавшие в гости, и званые высокопоставленные гости — никто не мог бросить на него взгляд и не захотеть. Чтобы хозяин мог продемонстрировать свое могущество и широту души, рабу приходилось страдать.
Стоило ему хоть в малейшей степени проявить небрежение в услужении, как следовало наказание. Единственным условием для участия в экзекуции было наличие того, что способно встать. Его шею запирали в железное кольцо во дворе, предназначенное для привязи скота, и тогда все — неважно, слуги или другие рабы — могли по порядку выстроиться за его спиной, получая полное право досконально проучить его тому, как нужно угождать людям. Для всех, кроме него самого, это было сладкой наградой и время от времени устраиваемым развлечением.
Он не понимал, почему Калон относится к нему с такой добротой, не требуя ничего взамен, почему ему, в отличие от остальных, не нужно отрабатывать все это тяжелым трудом. В конце концов он додумался: прежние хозяева тоже не заставляли его трудиться днем, но каждую ночь его телесная и душевная усталость ничуть не уступала усталости прочих рабов. Калон либо работал, либо проводил время с ним, и его манеры неизменно оставались мягкими и джентльменскими, из-за чего он упускал из виду, что Калон — тоже молодой мужчина, у которого тоже есть свои потребности. И это было одно из немногих благ, которые он сам был способен дать, если бы Калон этого захотел.
Если бы Калон пожелал, он бы отдал ему всего себя без остатка — своему милосердному и доброму хозяину. Если бы Калон не захотел — даже скривившись от отвращения и оттолкнув его руку, — он бы четко уяснил, что лишь навлекает на себя позор, а Калон держит его просто ради забавы.
Любой исход был бы хорош, лишь бы не видеть выражение разбитого сердца на лице Калона. Но он увидел.
Он не мог разобрать, дрожит ли он сам или та рука, что палец за пальцем разжимала его хватку. Калон не ответил на его вопрос, повернулся к нему спиной и произнес: «Одевайся, я жду».Верно, это он закоченел от холода, это от морозной погоды его била дрожь.
Калон вышел из комнаты, закрыл дверь и, обессиленно прислонившись спиной к деревянному полотну, сполз на пол. Он терзался раскаянием: корил себя за то, что в ванной не смог обуздать порыв подойти к Фрэн; корил за то, что у него не осталось сил ответить на её вопрос; корил за то, что потерял смелость встретиться с Фрэн лицом к лицу и теперь трусливо сидит под дверью, лишь бы её слабых сил не хватило на то, чтобы открыть её.
У Калона когда-то были очень любящие друг друга родители. С самого детства он знал, что младенцев не подбрасывают в корзинках к порогам домов и не вырезают из каких-то волшебных плодов — они появляются на свет в комнатах, откуда доносятся сдавленные стоны матери, пусть сам он этого никогда и не видел.
Он рано повзрослел и всегда мечтал о младшем брате или сестричке, поэтому никогда не докучал родителям, которые, несмотря на юный возраст сына, по ночам предавались страсти. Тем не менее, он так и остался единственным ребенком. После смерти родителей у него, напротив, появилась целая свора сводных братьев и сестер, и Фрэн он воспринимал как одну из них.
Неизвестно, в какой именно момент эта чистая привязанность исказилась. Пока Калон ничего не замечал, соблазнительная сила Фрэн возросла до невообразимых пределов. Он глубоко закопал свои нечистые помыслы... но справлялся скверно и попался с поличным.
Калон хотел лишь окружить Фрэн заботой и нежностью, в их отношениях не должно было быть места никаким грязным побуждениям. Небеса заставили Фрэн выстрадать слишком многое, и он мечтал преподнести ей все самое лучшее на ладони.
Но он никак не мог объяснить другое: почему, возвращаясь из императорского дворца и заглянув по пути в цветочную лавку, которую держала Джованси, он принес не любимые маленьким господином белоснежные каллы, а ярко-алые розы? Джованси тогда добродушно поддразнила его, сказав, что бесчувственный братец Калон наконец-то нашел того, кому можно подарить розы.Во всем была виновата та самая охапка роз. Калон был уверен, что его свободная одежда надежно скрывает бушующее внизу желание, да и поднимая Фрэн на руки, он действовал достаточно осторожно. Но именно те розы пробили брешь в стене, которую он выстроил вокруг своих чувств, из-за чего он и выдал себя. Он был до предела разочарован собой — тем, что подошел к Фрэн с этим букетом.
Он искренне верил, что заботится о Фрэн должным образом, и был готов пойти на что угодно, лишь бы оградить Фрэн от унижений и нищеты.
Но все же именно он, поддавшись сиюминутному порыву, лишил Фрэн этого хрупкого чувства безопасности. Ему хотелось сказать, что ему не нужно ни угодничество, ни какая-либо плата, но слова застряли в горле. Он хотел этого, хотел безумно. Даже зная, что Фрэн отдастся ему из чувства долга и готовности принести себя в жертву, он все равно этого хотел — до такой степени, что даже не мог произнести слова отказа.
Фрэн оделась и попыталась толкнуть дверь, но та даже не шелохнулась. В ту же секунду Фрэн охватила паника:
— Калон? Ты здесь?
Снаружи не последовало ответа. Фрэн толкнула дверь еще раз — она не поддавалась, и вокруг царила абсолютная тишина. В ушах зазвенело, накатила тревога, ладони вспотели. Заточение было самым страшным наказанием для Фрэн, которая предпочла бы кнут — множество кнутов — или палки. Фрэн могла вообще не выходить из комнаты, но мысль о том, что дверь заперта и ее нельзя открыть, вызывала удушье. Охваченный паникой, Фрэн изо всех сил навалился на створку, тяжело дыша:
— Калон, умоляю, ты здесь?..
Дверь распахнулась.
Фрэн не успел удержать равновесие и по инерции рухнул вперед, прямо на Калона. Сердце все еще бешено колотилось в груди, и, забыв обо всем остальном, Фрэн вцепился в Калона мертвой хваткой, как тонущий за спасительное бревна, и жадно задышал, произнося:
— Не запирай меня, умоляю, мне так страшно...
Калон прижал Фрэн к себе — так крепко, что стало больно, но сквозь это давление ощущалось живое тепло и биение пульса. Это был Калон, и от этого осознания получилось наконец расслабиться. Калон нежно погладил Фрэн по затылку, позволяя спрятать лицо у себя на груди.
Маленький господин познал обиду и теперь признавался, что ему страшно. Он сам его разбаловал.
Это он заставил Фрэн обидеться и пережить страх. Во всем был виноват он сам.
Опоясывающие фигу руки медленно разжались. Калон заметил, что Фрэн снова ушибся о только-только заживавшую ногу, из-за чего так резко и рухнул ему в объятия. Помогли Фрэн развернуться и войти в комнату, бережно усадили на диван и укрыли ноги пледом.
Калон хранил молчание, и та привычная атмосфера близости, что всегда окружала их, казалось, испарилась. Фрэн немного оробел; ему хотелось спросить — не сердится ли Калон, не опечален ли? И почему? Фрэн ведь просто хотел тоже хоть чем-то отплатить Калону, и неважно, принял бы тот этот дар или отверг, — но и в мыслях не было причинять Калону неудобства.
Однако Фрэн успел лишь произнести имя Калона, как все заготовленные слова тут же улетучились, заглушенные громким урчанием в животе.
Фрэн ведь еще не завтракал. Услышав этот звуки, Калон опомнился. Он удивленно посмотрел на Фрэн, затем на часы — действительно, наступило время ежедневной трапезы. Фрэн тоже перевел взгляд с часов на Калона, закрыл лицо руками, покраснев до кончиков ушей, и, поджав губы, слабо запротестовал против еле сдерживаемой улыбки на лице Калона.
В конце концов Калон не выдержал и рассмеялся во весь рот, заключив Фрэн в объятия, совсем не похожие на предыдущие, и пообещал принести завтрак, чтобы поесть вместе.
Они вместе ели завтрак, и всё вокруг будто вернулось к состоянию до сегодняшнего дня — было так же тихо и тепло. Но, заметив все еще лежавшую там охапку роз, Фрэн понял: кое-что всё-таки изменилось навсегда.
http://bllate.org/book/24233/2805584
Готово:
