Разделившись с Цзян Хао и его спутниками, Хуан Нань связался с водителем, с которым была достигнута договоренность заранее. Тот уже поджидал их на вокзале Лхасы. Тибетский водитель, держа в руках два белоснежных хадака, вышел из толпы навстречу Хуан Наню и его матери, в точности как в кино, и накинул им на шеи священные шарфы. Водителя звали Даван, у него были характерные для жителей высокогорья розовые от мороза щекастые лица. Возрастом он был почти ровесником Хуан Наня, а ездил на белом внедорожнике Тойота.
Даван помог уложить багаж в багажник, открыл дверцу, чтобы мать и сын уселись в машину, и лишь потом занял водительское место сам. Узнав, что они провели в поезде более тридцати часов и наверняка толком не ели, он решил первым делом отвезти их перекусить. Уровень сервиса у местных тибетцев оказался намного выше, чем ожидал Хуан Нань. Даван объяснил, что сейчас разгар туристического сезона, поэтому желающих подработать на перевозках очень много и конкуренция крайне жесткая. Он занимается этим делом уже несколько лет, и хотя многие клиенты обращаются к нему лишь единожды, многие из них становятся его друзьями и рекомендуют другим. В отличие от некоторых туристических агентств, которые возят отдыхающих по бессмысленным маршрутам, показывая посредственные достопримечательности и вынуждая покупать дорогие билеты, он поступает иначе: узнает предпочтения гостей, помогает выбрать места для посещения и по возможности подбирает такие точки, где можно насладиться местным колоритом без необходимости платить за вход. Даван не преувеличивал — Хуан Нань выбрал его именно по рекомендации Сяо Говэя.
В Лхасе огромное количество закусочных: здесь есть и сычуаньские заведения, и лапшичные из Шэньси или Шаньси. Однако мест, которые открыто позиционировали бы себя как аутентичные тибетские рестораны, оказалось не так много. Город превратился в довольно развитый туристический центр. Посоветовавшись с Хуан Нанем, Даван выбрал шэньсийскую лапшичную. Цены там были умеренные, внутри выглядело чисто и опрятно, а в меню, помимо мучных блюд, имелись и обычные горячие закуски. Уточнив пожелания матери и самого Давана, Хуан Нань заказал несколько блюд. Пока ждали заказ, Даван еще раз сверился с Хуан Нанем по поводу достопримечательностей, которые они собирались посетить, следуя по южному маршруту. Поскольку по телефону они уже все обсудили, возражений у Хуан Наня не возникло. Мать же просто следовала за сыном: куда ехать и что смотреть — для нее не имело большого значения, поэтому она всецело доверилась его планам. Еда в поезде на протяжении полутора суток вызывала одно лишь отвращение, поэтому этот обед показался им необычайно вкусным. Пообедав, они отправились в гостиницу, причем по дороге Даван специально сделал крюк, проехав по Пекинской улице, что тянется перед дворцом Потала. Проезжая мимо, он максимально замедлил ход, насколько позволяла дорожная обстановка, и опустил окна. Хуан Нань указал матери на дворец, и сам взглянул на него. Небо над Лхасой оказалось не таким уж лазурным, как гласили легенды — в последние годы в городе развивалась промышленность. Да, и сам дворец Потала показался не таким величественным, как рисовалось в воображении. Может, потому, что в больших городах он насмотрелся на множество других зданий? — подумал Хуан Нань. Единственное, что вызвало в нем отклик — это вереница благочестивых тибетцев, непрерывно совершавших земные поклоны у обочины дороги под стенами дворца. Другие же, перебирая четки и бормоча мантры, вращали молитвенные барабаны.
Мать Хуан Наня была заворожена паломниками. Она никогда не видела, чтобы так много людей без видимой причины кланялись в землю перед дворцом, а не перед могилой. Они не просто опускались на колени, а распластывались всем телом, после чего снова поднимались. Для матери четки всегда ассоциировались исключительно с монахами или монахинями, поэтому вид длинноволосых мужчин и женщин, на чьих шеях болтались четки, вызывал у нее огромное любопытство.
Пекинская улица перед дворцом Потала была не слишком широкой, а машин — особенно Тойот, подобных той, что вел Даван, — было очень много. Напряженной атмосферы на дорогах не ощущалось. В 2008 году, накануне Олимпийских игр, в Тибете произошли шокировавшие всю страну беспорядки 14 марта, когда основные улицы Лхасы подверглись погромам и грабежам с многочисленными жертвами. Сейчас же город вернулся к прежнему умиротворению. За исключением того момента, когда они проезжали мимо ворот воинской части и Хуан Нань на мгновение почувствовал легкое беспокойство, никаких отклонений не наблюдалось. На улице не было видно большого количества полиции или военных, да и тибетцев в традиционных одеждах было немного. Если бы не люди с молитвенными барабанами, характерные розовые щеки прохожих да редкие лавки с местными сувенирами, трудно было бы даже почувствовать тибетскую атмосферу.
Доставив гостей до гостиницы Сяньцзудао, Даван откланялся. Если за оставшиеся полдня у туристов не проявится сильной горной болезни, завтра они смогут без проблем отправиться в путь согласно плану. Заселившись, Хуан Нань перевел Давану часть оплаты за аренду машины, после чего вернулся в номер отдохнуть вместе с матерью. Мать смотрела телевизор, а он ушел в телефон. Около семи они вышли, чтобы поужинать в ближайшем кафе. Солнце все еще палило, словно стоял полдень, — не зря Лхасу называют Городом солнца. Лишь после восьми вечера жара немного спала. Убедившись, что мать чувствует себя нормально, Хуан Нань предложил прогуляться до реки Лхаса, протекающей к югу от отеля, и та не возражала.
На юге острова Сяньцзудао текла река Лхаса. Воды в ней было немного, русло заполнялось едва ли наполовину, а по берегам работали бульдозеры. Сторона острова, примыкающая к реке, была застроена стильными заведениями в духе творческой молодежи: кофейни, западные и китайские рестораны, книжные лавки — все это выглядело весьма колоритно, даже уличные фонари имели форму благоприятных облаков. Они шли неспешно. Сяо Говэй дал Хуан Наню немало полезных советов: например, в первый день в Тибете нельзя принимать душ, пить алкоголь или заниматься активными упражнениями, а перед выходом из машины обязательно выпить глюкозы — все это помогало избежать кислородного голодания и, как следствие, тяжелой горной болезни. Мать и сын шли вдоль реки на восток, дошли до еще недостроенного старинного моста и повернули обратно. Хуан Нань пытался завязать разговор, обсуждая пейзажи или упоминая места, которые им предстояло посетить в ближайшие дни, и на что стоит обратить внимание. Мать же всю дорогу была лишь слушателем — так было с самого поезда.
На следующее утро Даван прибыл точно в срок, и после завтрака они официально отправились в путь. На этот раз путь пролегал через южную линию: древний монастырь Самье, ущелье реки Ярлунг-Цангпо, затем к монастырям Юмбулакан и Чанджук, связанным с принцессой Вэньчэн, к священным озерам Ямджо-Юмцо и Нам-Цо, через древний город Гьяндзе в прекрасный Шигадзе, воспетый в песнях Хань Хун, и, наконец, возвращение в Лхасу на пару дней перед отъездом домой.
Тибетские пейзажи — это дорога. Внедорожник катил по пустынному шоссе на высокогорье. По обе стороны тянулись бесплодные горы, сильно подверженные эрозии, практически без растительности. Многие тибетцы собирали ветки и втыкали их в землю у подножия гор, создавая некие узоры, напоминающие поля на рясах буддийских монахов — так они пытались остановить опустынивание. С другой стороны текла река Ярлунг-Цангпо, по берегам которой росли вербы, приспособленные к суровым условиям: от толстых стволов отходили ветви, с которых свисали аккуратные зеленые побеги, изредка колышущиеся на ветру. В ярко-синем небе плыли облака причудливых форм, такие низкие, что казались лежащими на вершинах гор. Даван вел машину уверенно и, подрабатывая гидом, рассказывал матери и сыну о проезжаемых местах. Заметив живописный вид, он притормаживал у обочины, чтобы они могли выйти и полюбоваться красотой.
Первой официальной точкой стал монастырь Самье. Даван заехал прямо на территорию. Припарковавшись, он повел гостей осматривать этот первый в истории Тибета монастырь, где были пострижены в монахи местные жители, основанный еще во времена династии Тубо. Даван объяснил, что архитектура комплекса спроектирована по образу буддийской космологии Вселенной: главный зал Уце представляет собой гору Меру — центр мира; четыре зала вокруг символизируют четыре континента; залы Солнца и Луны — небесные светила, а монастырская стена — окружающие мир железные горы. Вокруг главного храма были возведены четыре ступы — красная, белая, зеленая и черная, призванные усмирять злых духов и предотвращать природные бедствия. Услышав про четыре континента, Хуан Нань вспомнил Путешествие на Запад: Восточный континент Пурвавидеха, Южный Джамбудвипа, Западный Апарагоданья и Северный Уттаракуру — именно там, в Южном Джамбудвипе, Сунь Укун нашел своего учителя Бодхидхарму и обучился мастерству. В каждом зале стояло множество статуй. Хуан Нань считал, что немного знаком с буддийской литературой, но здесь он полностью растерялся. Под некоторыми статуями были таблички с иероглифами, но большинство не имели никаких пояснений. Кто есть кто и что они означают, он понятия не имел. Глядя, как тибетцы обеими руками подносят бумажные купюры и слегка касаются головой ограждения перед статуей, он понимал, что те делают это профессионально. Сам же он подражать им не стал — во-первых, не был набожным буддистом, а во-вторых, чувствовал себя неловко, боясь попасть впросак. Он лишь достал несколько купюр по юаню и почтительно протянул их, но после того, как увидел такое обилие божеств, предпочел молча проходить мимо, про себя молясь: Уважаемые Будды, Бодхисаттвы и Архаты, не вините меня — я бедный человек и не имею столько денег для подношений! Помолившись, он сам же над собой усмехнулся: если бы Будды и Бодхисаттвы были настолько мелочны, они не были бы настоящими просветленными, ведь их сознание должно быть свободно от привязанностей. И после этой мысли на душе стало легко.
В залах стоял густой аромат масляных ламп и благовоний, свет был тусклым, а пол во многих местах оставался земляным или каменным, поэтому ходить приходилось осторожно. Мать Хуан Наня плохо переносила запахи благовоний и топленого масла, поэтому они не стали обходить все храмы. Да и для самого Хуан Наня это было необязательно: многие статуи повторялись, а большинства имен он все равно не знал.
Так вышло, что они застали диспут монахов. Под сенью деревьев два-три десятка монахов в красных одеяниях, как пожилых, так и совсем молодых, разделились на пары: один сидел, другой стоял. Стоящие, жестикулируя, с жаром произносили аргументы, хлопая в ладоши и притопывая, а четки в их руках метались вместе с движением рук. Сидящие же отвечали спокойно и невозмутимо. Диспут — это путь поиска истины о жизни и Вселенной, но туристы видели лишь хаотичную возню и шумную ссору. Рядом с местом диспута на траве лежал большой черный бык, лениво отгоняя хвостом мух. Иногда он завороженно смотрел на монахов, но, возможно, как и туристы, просто наблюдал за шумихой. Для быка диспуты монахов значили столько же, сколько для большинства туристов — то есть ровным счетом ничего.
После монастыря Самье и обеда Даван повез их через самое длинное и глубокое ущелье в мире — Ярлунг-Цангпо. Как только они въехали в каньон, дорога превратилась в неровную грунтовку, и внедорожник сразу показал свои преимущества на грязном бездорожье. Вокруг летела пыль. Вскоре лобовое стекло забилось грязью от впереди идущих машин, и Давану пришлось наглухо закрыть окна. Но даже так пыль просачивалась внутрь. Даван извинился, но Хуан Нань лишь отмахнулся.
Дорога в ущелье была действительно тяжелой: ямы, колдобины, ширина — едва для двух машин. Опасно: с одной стороны бурная река, с другой — отвесные скалы, а посреди дороги то и дело попадались валуны, скатившиеся сверху. Поскольку в каньоне строили тоннели и гидроэлектростанцию, по этому узкому и опасному пути постоянно курсировали тяжелые грузовики, что добавляло проблем. Хуан Нань не раз напоминал Давану о безопасности.
Вершины гор по обе стороны ущелья были покрыты снегом, на фоне синего неба они казались ослепительно белыми, в то время как у подножия буйно зеленела растительность. Через реку были перекинуты подвесные мосты, вокруг суетились рабочие и техника. Десятилетия назад, когда строилась плотина Санься, было много протестов, и главный аргумент противников заключался в разрушении экосистемы. Прошли годы, но дать однозначную оценку до сих пор нелегко. Взвешивание «за» и «против» — это не простая арифметика. Как говорил Бодхидхарма в фильме, все относительно и зависит от восприятия. Зачастую конфликт интересов большинства и меньшинства имеет глубокие корни. Глядя, как река Ярлунг-Цангпо перегорожена плотиной, Хуан Нань думал: сильно ли пострадают жители нижнего течения? Можно ли сбалансировать их потери выгодой от ГЭС?
Через четыре часа Даван наконец въехал в уезд Джагца. Хотя его называли уездом, по размеру он напоминал обычный поселок. Гостиниц было много, и, заселившись, они втроем отправились в лапшичную на ужин. Даван ушел отдыхать, а Хуан Нань с матерью прогуливались по главной улице. Было почти восемь вечера, солнце только коснулось горных вершин. На улице было малолюдно. Навстречу им медленно шла седовласая тибетская бабушка с длинной косой, перекинутой через грудь, опираясь на палку и перебирая четки. Встретившись взглядом с Хуан Нанем и его матерью, она милосердно улыбнулась и кивнула, не проронив ни слова. Хуан Нань машинально улыбнулся в ответ, кивнул и, потянув мать за рукав, уступил дорогу. Мать Хуан Наня, хотя ей было уже за пятьдесят, держалась бодро — два дня в высокогорье прошли без единой жалобы, она хорошо ела и спала, что не могло не радовать сына.
Вечером Даван предложил изменить маршрут и заехать на озеро Лхамо-Ла-Цо, поинтересовавшись мнением Хуан Наня. Он читал об этом священном озере в биографии Цаньяна Гьяцо: говорят, что перед поиском перерожденцев Далай-лам и Панчен-лам паломники приходят сюда, чтобы через видения в воде отыскать указания на место рождения следующего воплощения. Даван добавил, что искренне верующие люди могут увидеть в озере свои прошлые и будущие жизни. Он слышал, как одна туристка увидела, что разведется в тридцать пять лет, и так оно и вышло. Почему бы не взглянуть? Хуан Нань любил легенды, и хотя не был суеверен, возможность увидеть своими глазами реальное священное озеро показалась ему интересной.
На следующее утро, позавтракав, они двинулись в путь. Внедорожник полз вверх по серпантину. Сначала по обочинам еще встречались полевые цветы и кустарники, но с ростом высоты растительность исчезла, сменившись бесплодными склонами, а затем и вовсе снежниками. Появились палатки и много людей на мотоциклах — они ехали параллельно дороге. Даван объяснил, что это местные жители собирают кордицепс. Из-за взлетевших цен число сборщиков резко увеличилось. Достаточно рюкзака, маленькой лопатки и мотоцикла — и можно начинать работу. Через пару часов добрались до базового лагеря, где Даван остался ждать, а мать с сыном направились к озеру.
Между лагерем и священным озером лежала гора высотой около трехсот-четырехсот метров. Базовый лагерь находился на высоте 4800 метров, а значит, им предстояло преодолеть серьезное испытание — подъем на большой высоте. Даже в Лхасе на высоте 3600 метров Хуан Нань задыхался, поднимаясь на второй этаж, а тут — на тысячу метров выше! В эквиваленте это было как подъем на 130-й этаж. Хуан Нань спросил мать, готова ли она, предупредив об опасности. Та же с видом знатока заявила: раз ты идешь, я пойду с тобой. Ради осторожности договорились: если станет плохо — немедленно поворачиваем назад.
Оказалось, что физическая форма матери была куда лучше, чем у Хуан Наня. Каждые десять метров ему приходилось останавливаться, чтобы отдышаться. Он надеялся перевести дух, пока ждет мать, но та догоняла его, лишь слегка тяжело дыша, в то время как он хватал ртом воздух, что заставляло его, молодого мужчину, краснеть от стыда. Говорить было некогда, все силы уходили на то, чтобы вдохнуть побольше кислорода. Мать же молча ждала, пока он придет в себя, а затем они продолжали путь. Когда они, как улитки, ползли вверх, сборщики кордицепса проносились мимо — люди, выросшие в высокогорье, другие! На середине пути на узкой тропе появились перила, обмотанные молитвенными флажками. Чем выше, тем разреженнее становился воздух, и скорость падала. На подъем ушло почти два часа. Пока он карабкался, Хуан Нань размышлял о своем положении. В какой-то момент его посетила мысль: есть ли что-то страшнее затрудненного дыхания? Если дыхание остановится, жизнь с ее бесконечными возможностями закончится смертью. Пока ты жив, будущее таит в себе сюрпризы, и любые радости или горести, горечь или сладость — все лучше, чем единственный исход — небытие.
На вершине ледяной ветер пробирал до костей, но они заранее утеплились. Вдалеке виднелись заснеженные пики, над ними — синее, почти черное небо и кучевые облака, словно нарисованные красками. С вершины открывался прекрасный вид на дорогу, по которой они приехали. Немного передохнув, они начали спуск к озеру. Говорят, что спускаться сложнее, чем подниматься, но это про опасность, а не про силы. На такой высоте спуск был спасением: хотя бы дышать стало легче. То, на что ушло два часа подъема, они преодолели меньше чем за полчаса.
Хоть и наступило лето, лед на озере Лхамо-Ла-Цо растаял недавно, по берегам только пробивалась зелень. Озеро было окружено горами, поэтому вода была гладкой, как зеркало, и прозрачной до самого дна. Озеро небольшое, около квадратного километра, неприметное, но легенды сделали его знаменитым. Хуан Нань не был до конца уверен, но чувствовал благоговение. Спустившись, он шепотом пересказал матери легенду, подчеркнув, что если смотреть на воду с предельным вниманием, можно увидеть свою прошлую или будущую жизнь. Мать лишь едва заметно улыбнулась — ее отношение было таким же, как и у него: не верить полностью, но и не отрицать. Они нашли большой камень и сели на него, устремив взгляды в воду, словно пытаясь проверить правдивость сказаний.
Хуан Нань подпер подбородок руками, сцепив пальцы, и замер, стараясь отбросить все мысли, не мигая глядя на водную гладь. В тот миг, когда он забыл обо всем, он словно провалился в другой мир: отец, пьяный в стельку, громит комнату, бросает банку с маринованными овощами в телевизор — банка разбивается, содержимое летит на пол, телек падает с глухим стуком… Отец ищет новый предмет для ярости, спотыкается о стул и падает, больше не поднимаясь, а из пореза на шее хлещет кровь… В следующее мгновение он видит себя за столом с незнакомыми людьми, один из которых кажется смутно знакомым, но моложе… Затем он видит себя на закате: идет по пляжу, держась за руки с незнакомым мужчиной того же возраста, а морской прибой постепенно стирает их следы на песке… Все это походило то ли на сон, то ли на кадры из фильма. Вдруг чей-то голос прервал видение: Привет, красавчик, не поможешь сфотографировать?
Хуан Нань открыл глаза, обернулся и увидел девушку-туристку, которая просила его о помощи. Спустившись с камня, он сделал пару снимков. Глянув на мать, он увидел, что та все еще неподвижно смотрит на озеро. Неужели она увидела то же самое? Он не стал ее беспокоить, тихо стоя за спиной и размышляя об увиденном: отец, погибший от пореза осколком банки? Молодой человек, с которым он обедал? Тот незнакомец, за руку с которым он гулял на пляже…
Пока он размышлял, мать вдруг обернулась и, увидев сына, с облегчением вздохнула. Хуан Нань помог ей подняться, они прогулялись вдоль берега и отправились в обратный путь. Времени оставалось мало, нужно было вернуться к Давану. Обратный подъем на гору занял еще два часа, а спуск к базовому лагерю — полчаса. Они проголодались, как волки, после пяти часов похода. Перекусив в машине, они доехали до уезда Джагца, пообедали и снова отправились в путь через ущелье в сторону региона Шаньнань.
Когда они добрались до округа Шаньнан, было уже около семи вечера. Пользуясь тем, что солнце еще не скоро сядет, Да Ван сначала отвез Хуан Няня с матерью к дворцу Юбулакан и в монастырь Чжанджу. Юбулакан расположена на вершине небольшой горы, ее история уходит вглубь веков гораздо дальше, чем история дворца Потала и монастыря Цхалхунпо. Говорят, что она была построена еще до нашей эры и стала первой резиденцией в Тибете. Хуан Нянь любил исторические истории, но терпеть не мог уроки истории. Он всегда ненавидел зубрежку, а экзаменационные билеты по истории состояли в основном из вопросов о том, где и какое событие произошло в год экзамена или кто развязал ту или иную войну. С начальной школы и до самого выпускного класса он учил историю из последних сил, с трудом набирая проходной балл. Поскольку время было уже позднее, мать и сын не стали подниматься наверх, чтобы осмотреть Юбулакан изнутри, а лишь издалека полюбовались ею у подножия горы. Сколько же превратной судьбы пережил этот на вид обветшалый маленький дворец, сколько поколений императоров, полководцев и министров сменилось в его стенах! Но какими бы грозными и влиятельными ни были те люди, в конце концов под натиском времени они превратились лишь в мимолетные тени, затерянные в реке истории.
Монастырь Чжанджу находился недалеко от Юбулакана. На его площади возвышалась статуя принцессы Вэньчэн — говорят, она останавливалась здесь для духовных практик. Солнце уже село, и ворота монастыря были закрыты. Хуан Нянь вместе с матерью покрутили огромный молитвенный барабан у входа, а затем на мгновение остановились на площади напротив монастыря. По мнению Хуан Няня, принцесса Вэньчэн, безусловно, была овеянной вечной славой императорской дочерью, принесшей огромную личную жертву ради предотвращения войны между двумя государствами. В определенном смысле ее можно было назвать политической жертвой. Но если взглянуть на это с личной точки зрения: была ли принцесса по-настоящему счастлива после прибытия в Тубют? Исследователей истории это, пожалуй, мало заботило. Сонцзэн Гамбо, конечно, не мог похвастаться гаремом, равным по размеру гаремам правителей нашего Великого Тан, но нескольких жен у него неизменно имелось. Станет ли человек заниматься духовными практиками, если его повседневная жизнь протекает исключительно сладко и беззаботно? Сам Хуан Нянь открывал и перелистывал Алмазную сутру или Сутру Сердца Праджня-парамиты только в моменты душевного раздражения.
После ужина Да Ван отвез мать и сына в постоялый двор. Отдыхая в номере, Хуан Нянь спросил мать, увидела ли она что-нибудь днем на берегу озера Лхаму-Лацхо. Ему казалось, что она, как и он, пережила нечто значительное, иначе с чего бы ей до самого постоялого двора сохранять такой задумчивый вид. Мать немного поколебалась, собираясь что-то сказать, но так и не решилась.
— Мам, ты ведь что-то видела, да? — спросил Хуан Нянь.
— Да, видела! — на лице матери проступила мрачность.
— Расскажи! Ну, хотя бы то, что касается меня. — Хуан Нянь не хотел отступаться: он не желал давить на мать, но и оставаться ни с чем ему не улыбалось.
— Нань-Нань, мне тогда казалось, будто я сплю, и во сне сменялось множество картин. Я видела, как твой отец умирает в доме, и еще двоих незнакомцев. Весь вечер я ломала голову над тем, кто они такие, но так и не вспомнила... — нахмурившись, произнесла мать.
— Двоих незнакомцев? — удивленно переспросил Хуан Нянь. — Я тоже видел незнакомцев. Только один из них показался мне смутно знакомым, а вот где я видел остальных двух, вспомнить не могу!
Мать посмотрела на сына. Он тоже видел незнакомцев — неужели тех же самых, что и она? Кто же они в конце концов? Неужели легендарное священное озеро и впрямь способно явить человеку его судьбу в этой жизни? Но как же все это понять: кто эти незнакомцы и что они значат?
На душе у Хуан Няня было неспокойно. Он никак не мог выбросить из головы мысль о том, чтобы до конца разобраться в своем сне: кто эти незнакомцы? Тот ли человек держал его за руку, кому суждено стать спутником всей его второй половины жизни? Но он совершенно не запомнил лиц этих людей, и если в будущем и впрямь все сложится так, как предсказало священное озеро, он ведь даже не узнает их при встрече... Эх, пожалуй, не стоит относиться к этому слишком серьезно!
На самом деле мать Хуан Няня увидела еще кое-что, о чем не знала как сказать. В одном из видений ее сын Хуан Нянь шел по морскому берегу рука обруку с каким-то мужчиной, а в другом — сын ужинал в компании двоих незнакомых мужчин, причем во время еды отношения между сыном и одним из них были далеко не обычными. Хотя бо́льшую часть жизни она провела в деревне, обладала весьма скромным кругозором и даже толком не знала, что такое гомосексуальность, она прекрасно понимала: нормально, когда за руки берутся мужчина и женщина. Если же за руки держатся двое мужчин, это определенно ненормально, и над ними станут смесмеяться. Но ее сын уже вырос, повидал виды и даже работал судьей. Сама же она была всего лишь малограмотной сельской женщиной, лишенной жизненного опыта. У нее не было ни морального права поучать сына, ни уверенности в том, что ее слова не вызовут его гнева, поэтому она предпочла промолчать.
— Мам, когда я был маленьким, я задал тебе и папе один вопрос. Вы мне тогда не ответили, а папа меня еще и отлупил. Этот вопрос остался со мной на всю жизнь. Сейчас я уже взрослый, может, ты расскажешь мне о некоторых вещах? — Хуан Нянь вспомнил то, что столько лет не давало ему покоя.
Мать подняла глаза на сына, ее нервы натянулись струной, и она с тревожным подозрением спросила:
— О чем ты хочешь спросить?
— Когда я был маленьким, я однажды услышал, как взрослые обсуждали дела нашей семьи. Говорили, что раньше у нас в семье украли ребенка!
Мать тяжело вздохнула и сказала:
— Что ж, ты и правда уже взрослый...
— Они были правы... До твоего рождения торговцы людьми украли ребенка из нашей семьи. Столько лет прошло, а я, его родная мать, уже почти забыла их имена! — голос матери дрогнул от боли.
— Их? — Хуан Нянь слегка удивился. Из слов матери следовало, что речь шла не об одном ребенке.
— Да, они были двойняшками. Мальчик и девочка, судя по всему, твои брат и сестра! Когда их похитили, им не было и четырех лет. В тот день... В тот день я возилась по хозяйству в доме. Сначала они играли во дворе, а потом убежали за ворота, к дереву. На том самом месте, где ты вечно играл — ты же знаешь, деревенские дети только и делают, что бегают и резвятся вокруг собственных домов.
— Но... я никак не мог подумать, никак не мог... — мать зарыдала. — Разве можно было представить, что в нашей деревне промышляют похитителями детей? Я сидела в доме и не услышала ни единого подозрительного звука...
Хуан Нянь вытащил со стола салфетку и бережно вытер слезы с лица матери.
— И вы... вы потом их искали?
— Когда мы поняли, что детей нет, твой отец... твой отец схватил лопату и бросился на меня, пытаясь ударить, но я увернулась. Соседи услышали его крики и ругань, прибежали, разняли вас, а расспросив во всем, тут же побежали к старосте. Через громкоговоритель созвали всех деревенских и разделили на поисковые группы. Староста спросил односельчан, не видел ли кто чужаков в деревне. Кто-то ответил, что в селение заезжал какой-то фургон, но чей он — неизвестно! Староста тут же велел посадить людей в трактор и отправить их в посёлок: одни пошли заявлять в полицейский участок, другие стали прочесывать автостанцию... — мать смотрела в окно, и взгляд ее становился все более пустым.
— Как же вы в конце концов поняли, что их похитили торговцы людьми? Были ли другие версии?
— Те, кто ходил в полицейский участок, вернулись и рассказали: товарищи полицейские сообщили им, что в последнее время участились случаи похищения детей. Те, кто заявлял о пропаже, тоже упоминали странный фургон, замеченный в деревне. Полицейские уже доложили об этом в уездное управление общественной безопасности, и там ведут срочное расследование! В посёлке детей не нашли, и тогда староста с несколькими мужиками спускался в деревенские колодцы, но там тоже ничего не было...
— Если дело обстоит так, это значит, по крайней мере, что они должны быть живы! — Хуан Нянь не знал, как продолжить разговор.
— Эх... Дай бог, чтобы они были живы и чтобы их новые родители хорошо к ним относились! — мать утерла сбежавшую слезинку.
— Отец начал пить и распускать руки именно из-за этого? — спросил Хуан Нянь. — Я имею в виду, его привычку чуть что хвататься за бутылку и бить людей?
Мать подняла глаза на потолок, в уголках ее глаз все еще блестели слезы:
— Раньше он был примерно таким же, разве что не так сильно, как потом!
Хуан Нянь понимал, что эта тема неминуемо погружает мать в тяжелые воспоминания, но случившееся было слишком масштабным событием, и он, как член семьи, тоже имел право знать правду. Видя, как убивается мать, он не смог продолжать расспросы:
— Мам, давай ляжем пораньше.
Этой ночью Хуан Нянь так и не сомкнул глаз: он все думал о том, что произошло в его семье в прошлом и что выпало на его собственную долю. Он чувствовал, что мать тоже не спала — до его слуха не доносилось ее ровное дыхание.
На следующий день Да Ван привез мать и сына к озеру Ямдрок-Цо, входящему в тройку величайших священных озер Тибета, известному также как озеро Ямдрок. Когда машина, преодолев бесчисленные крутые повороты горного серпантина, наконец добралась до вершины, Да Ван остановил автомобиль и велел им выйти и посмотреть направо. Едва они вышли, как левый склон холма уже оказался усеян туристами — каждый нацелил на противоположный берег свои длиннофокусные объективы. Посмотрев же направо, они увидели прорезающую горные хребты волшебную синюю ленту, настолько прекрасную, что от этого захватывало дух и казалось, будто перед ними нечто нереальное.
Вода в озере Ямдрок казалась с вершины синей, как само небо, и издалека выглядела абсолютно гладкой. У подножья гор возле озера ютилось несколько домов, а на склонах смутно чернели и белели точки: черные — это были яки, пестрые — овцы. На вершинах далеких гор по-прежнему лежал белый снег. Да Ван посадил их обратно в машину и спустился к самому побережью озера.
При близком знакомстве озеро Ямдрок являло собой совершенно иной оттенок — вода казалась не синей, а темно-зеленой. Она не была неподвижной: поднявшийся ветер гнал по ней рябь, и волны с шумом бились о прибрежные камни и ограждения. Туристов становилось все больше. Женщины размахивали купленными по всей стране шелковыми шарфами родом из Иу и фотографировались, а мужчины курили, любуясь пейзажами и снимая виды озера. На берегу была установлена большая каменная стела — этакая инструкция к Ямдрок-Цо в «каменном» исполнении. Желающие сфотографироваться с этим памятником должны были заплатить пять юаней. Похоже, местные тибетцы взяли этот утвержденный правительством камень на своеобразный подряд и зарабатывали на разнице в цене с помощью столь не требующего затрат на обслуживание бизнеса. Общественный туалет на берегу взимал плату с человека за одно посещение — один юань. Видимо, поскольку за вход на озеро денег не брали, местные жители считали несправедливым, если туристы уедут, не оставив дорожную подать.
Озеро Ямдрок, казавшееся издалека простой лентой, на самом деле тянулось очень далеко. Да Ван вез мать и сына часа два или три, прежде чем они выехали к небольшому уездному городку, где остановились на обед. Во второй половине дня путь продолжился мимо ледника Карола — места съемок старого фильма «Красная река». Хуан Нянь вспомнил эту картину с Нин Цзин в главной роли, повествующую о том, как тибетцы спасли англичан, а те отплатили за добро злом и вторглись в Тибет, после чего местные жители встали на защиту родины насмерть. Здесь множество местных девочек промышляли мелкой торговлей: они держали в руках связки флажков коней ветра или маленькие бумажки для молитв и предлагали их выходящим из машин туристам. На вид все они были школьного возраста, но уже зарабатывали себе на хлеб. Кругом простирались дикие, бедные места, и в округе не было видно ни одной деревни. Оставалось только гадать, как они сюда добирались. Хуан Нянь вместе с матерью купили молитвенный флаг и привязали его к одному из столбов для флажков коней ветра на берегу водохранилища Манла. Согласно учению тибетского буддизма, каждый раз, когда ветер колышет такой флаг, это приравнивается к прочтению молитвы, что приносит мир в дом и стирает дурную карму. Хуан Нянь подумал, что если они с матерью перенесли столько тягот, значит, в прошлых жизнях натворили слишком много зла. Веришь ты в это или нет, но по крайней мере на душе становилось чуть легче.
Остановившись на ночлег в уезде Гьянгдзе, Да Ван сводил мать и сына к древнему городу Гьянгдзе — месту, невероятно похожему на ту локацию из финала «Красной реки», где героиня Нин Цзин и другие персонажи совершают героический подвиг, погибая вместе с врагами. В центре уездного города возвышался Памятник народным героям — возможно, воздвигнутый в память о местных тибетцах, павших в боях против британских захватчиков. Монастырь Пелкор располагался у подножия древнего города Гьянгдзе, но мать и сына грубо выгнал свирепый на вид монах-привратник под предлогом отсутствия билетов. Кассы Хуан Нянь так и не заметил, поэтому решил просто не заходить внутрь. Далеко не все практикующие были добрыми — иначе откуда бы в толпе бунтовщиков тех лет взялось столько людей в красных одеждах! В уезде Гьянгдзе имелось три главных достопримечательности: старый город, монастырь Пелкор и поместье Пхала. Из монастыря их прогнали, а старый город и поместье Пхала оказались закрыты. Да Ван чувствовал себя виноватым и то и дело извинялся. Хуан Нянь ответил, что ничего страшного — путешествие заключается не только в осмотре платных достопримечательностей, куда важнее прочувствовать местную атмосферу и колорит. Глядя на ворота поместья Пхала, Да Ван рассказал им, что внутри до сих пор хранится содранная рабовладельцами в те времена цельная человеческая кожа раба. У Хуан Няня от этих слов мурашки побежали по коже: если подумать, освобождение крепостных крестьян было поистине великим благодеянием со стороны правительства.
Следующим пунктом назначения был Шигадзе. Хотя Хань Хун воспевала этот город как прекрасную родину, кроме монастыря Цхалхунпо, смотреть здесь было решительно нечего. И всё же в самом Цхалхунпо произошло событие, оставившее в памяти Хуан Няня и его матери неизгладимый след. Когда они бродили по небольшому залу на втором этаже главного здания, сидевший там с закрытыми глазами монах вдруг открыл глаза, поманил их к себе и жестом велел подойти ближе. Хуан Нянь и мать переглянулись в замешательстве: неужели от них потребуют подношения? Колеблясь, они приблизились к пожилому монаху, и тот знаком указал им сесть рядом.
Монах достал из большой пластиковой бутылки из-под колы со срезанной этикеткой две полупустые чашки какого-то напитка, похожего на ячменное пиво, и протянул их гостям. С виду бутылка выглядела не слишком гигиенично, да и жидкость была мутной. В обычных обстоятельствах Хуан Нянь никогда бы не взял такое из чужих рук. Но сейчас обстановка была совершенно иной: этот монах производил впечатление человека с духовным опытом, в его глазах читалась мудрость. При этом вошедшим перед ними туристам он никаких напитков не предлагал, а значит, выбирал их осознанно. Ладно, вряд ли он станет их травить. Хуан Нянь опустил глаза, обеими руками принял первую чашку и передал ее матери, затем взял вторую. Встретившись с матерью взглядом, они оба осушили чашки до дна. Напиток не походил ни на вино, ни на лимонад, отдавая едва заметной сладостью — описать его вкус было невозможно. Увидев, что они выпили, монах заговорил с матерью Хуан Няня на ломаном путунхуа:
— Твоя жизнь полна страданий потому, что в прошлой жизни ты накопила слишком много дурной кармы, и твои прошлые должники пришли за долгами. Тебе следует усердно практиковать и творить больше добрых дел, читать сутры или искренне повторять имена Будды — только так ты сможешь облегчить свои боли в этой жизни!
С этими словами монах повернулся к Хуан Няню:
— Тебе тоже предстоит столкнуться с трудностями, но что бы ни случилось в будущем, ты не должен бросать ее. — Монах указал на мать Хуан Няня. — Каких бы людей или событий ни встретилось на твоем пути, ты обязан заботиться о ней до конца, иначе навлечешь на себя новую дурную карму, расплачиваться за которую придется уже в следующей жизни.
Хуан Нянь и мать сложили ладони в молитвенном жесте, почтительно склонили головы и произнесли: «Спасибо!». Коснувшись макушек обоих благословляющим жестом, монах дал понять, что беседа окончена, и снова закрыл глаза — возможно, погрузившись в медитацию. Они встали, еще раз поклонились со сложенными ладонями, и Хуан Нянь достал из кармана пятьдесят юаней, опустив их в ящик для пожертвований. Монах даже не взглянул в их сторону.
Хуан Нянь не придал словам монаха особого значения: он считал их похожими на предсказания гадалок или описания гороскопов — общие фразы, подходящие абсолютно для всего. Мать же думала иначе. Она уловила истинный смысл сказанного: придет день, и Хуан Нянь узнает о своем происхождении. Как только он поймет, что его купили у торговцев людьми, он наверняка не сможет простить ни ее, ни отца. Монах наверняка прозрел его судьбу и потому особо подчеркнул, что независимо от будущих обстоятельств и людей сын не должен ее бросать. Какой же прозорливый старец этот незнакомый монах — едва они переступили порог храма, а он уже знал все их прошлое и будущее! Думая об этом, мать Хуан Няня повернулась и трижды поклонилась монаху в землю, после чего они вышли. Хуан Нянь ничего не понял, но после событий прошлой ночи не осмеливался больше ни о чем расспрашивать.
Путь от Шигадзе до Намцо составлял всего чуть больше трех сотен километров, но из-за действовавших на всем протяжении трассы ограничений скорости ехать пришлось целый день, и они добрались до острова Таши только около шести вечера. Издалека остров напоминал припавшую к земле черепаху, поэтому его также называли Черепашьим. На острове стоял небольшой храм, за которым возвышался холм и две высокие вертикальные скалы, известные как Супружеские камни. Тибетцы наделили их глубоким смыслом: мужем в этой паре выступал Ньенчен-Тангла, а женой — Намцо, дочь царя богов Индры. Стоит в Китае появиться хоть сколько-нибудь известной природной достопримечательности, как человеческая фантазия тут же сочиняет для нее трогательную историю любви, подогнанную под очертания ландшафта. Но красота Намцо не нуждалась ни в каких человеческих приукрашиваниях — она превосходила даже прелесть озера Ямдрок.
Ранним утром следующего дня мать и сын проснулись, сначала обошли остров Таши вместе с местными жителями, а затем Да Ван повез их на машине вокруг озера. Да Ван рассказал, что обход озера в год Овцы приносит в сто тысяч раз больше заслуг, чем в обычные годы. Нынче как раз год Овцы: они уже совершили обход вокруг озера Ямдрок, а теперь обходят Намцо — их заслуги воистину безграничны! Погода выдалась на редкость ясной, белые облака на фоне синего неба казались прилипшими к сапфировой глади озера, а заснеженные пики вдалеке возвышались меж небесами и водой. Эта картина была прекрасна до неприличия. Несмотря на высоту более 4700 метров, никакого кислородного голодания не ощущалось, а воздух был невероятно чистым и прохладным. Дорога вокруг озера была не из легких: большую ее часть составляли не шоссе, а колеи, пробитые колесами машин и ногами путников прямо по степи. Время от времени дорогу пересекали русла с талой водой снегов, и на пути то и дело попадались забуксовавшие в грязи автомобили. Да Ван заметил, что в Тибете это обычное дело, и проезжающие мимо водители почти всегда останавливаются, чтобы помочь вытащить застрявших. Когда трасса приближалась к самому озеру, Да Ван останавливал машину у берега, позволяя матери и сыну выйти и соприкоснуться с Намцо вплотную. Красота Намцо была несравненной и разительно отличалась от стиля Ямдрок-Цо: если та представляла собой узкую вытянутую ленту, напоминающую множество связанных вместе шарфов, то Намцо больше походила на гигантское зеркало. Она казалась широкой и величественной, в то время как Ямдрок-Цо выглядела изящной и миниатюрной.
В полдень Да Ван довез их до маленького монастыря Доджа, построенного на крутом горном склоне в западной части озера Намцо. Храм сливался с массивом скалы, а за его порогом сразу расстилались воды Намцо. Да Вана, мать и сына встретил одетый в мирскую одежду тибетец среднего возраста. По-китайски он говорил плохо, но без умолку болтал с Да Ваном, а тот переводил для гостей. Выяснилось, что мужчина рассказывал легенды об этом монастыре: о том, что здесь спит дракон, о том, до какого уровня поднимается вода Намцо в половодье, и о том, что отпечаток под их ногами — это настоящий конский след многовековой давности.
Во время беседы с Да Ваном мужчина вдруг указал на мать Хуан Няня. Выслушав его, Да Ван перевел: этот мужчина говорит, что если ваша мама захочет в будущем заняться духовной практикой, она может прийти сюда — здесь есть свободные места, и обучение бесплатное. Мать Хуан Няня посмотрела на сына. Хуан Нянь спросил, нет ли у нее такого желания, на что она с улыбкой ответила, что пока не думала об этом, но кто знает, как сложится потом. Когда Да Ван перевел ее слова местному жителю, тот добавил еще пару фраз. Да Ван пояснил: он говорит, что приходить можно в любое время. Мать и сын со сложенными ладонями почтительно поблагодарили тибетца.
В маленьком зале Да Ван зажег двадцать лампад с топленым маслом по одному юаню за штуку, вложив в каждую молитву о благополучии кого-то из родных. Хуан Нянь с матерью зажгли еще десять, прося об облегчении кармы и гладкой дороге в жизни. Этот маленький монастырь больше напоминал уютный семейный очаг: у крошечного входа сидела тибетская бабушка с поседевшими волосами, заплетенными в тонкие косички на груди. В руках у нее было множество мелких бумажных купюр достоинством в десять фэней, оставленных, судя по всему, прежними туристами. На ее лице застыло выражение безмятежного покоя; завидев их приближение, она улыбнулась и продолжила беззвучно шевелить губами, творя молитву. Хуан Нянь нашарил в кармане бумажную купюру и с улыбкой протянул ее старухе обеими руками.
Выйдя из храма, мать и сын пообедали в расположенной неподалеку палатке-закусочной. Главным блюдом в этом заведении была лапша быстрого приготовления. Хозяйка заведения, тибетская женщина, управляла бизнесом вместе с сыном и престарелой свекровью. Лапша оказалась настоящей, марки «Конг Сяофу», и стоила везде одинаково — десять юаней. После обеда Да Ван завершил объезд Намцо, к вечеру они вернулись в уезд Даньсюн, а ранним утром следующего дня тронулись в путь и к полудню прибыли в Лхасу.
В Лхасе транспорт больше не требовался, и миссия Да Вана подошла к концу. Хуан Нянь полностью рассчитался с ним, и в знак благодарности Да Ван угостил их настоящим куриным супом в каменном горшочке. Блюдо оказалось невероятно нежным на вкус, и главным виновником этого, как говорили, был сам горшок. Настоящие каменные горшки делали из камня из Мутога, и Хуан Нянь помнил, как в одной из серий документального фильма Третий полюс центрального телевидения подробно показывали процесс их изготовления. Он никогда прежде не ел ничего настолько пропитанного вкусом, и за едой только и делал, что вздыхал от восторга — ведь за все дни путешествия им редко удавалось нормально поесть, питаясь в основном мучным. За исключением Шигадзе, все остальные населенные пункты были не больше поселков городского типа, так что выбор еды там был крайне ограничен. Пообедав в последний раз вместе, Да Ван проводил их на остров Сяньцзу, официально завершив деловые отношения. Впрочем, он предупредил, что когда они соберутся уезжать на вокзал, обязательно должны сообщить ему — он приедет проводить их. Простившись с Да Ваном, мать и сын немного отдохнули, а затем пешком отправились на улицу Баркор.
У входа на площадь был оборудован контрольно-пропускной пункт, где полицейские со служебными собаками проводили строгий досмотр. Вокруг КПП с лаем носилась ребятня, за которой гонялась стая бездомных дворняжек разных мастей. На самой площади местные тибетцы грелись на солнышке и болтали друг с другом, смешавшись с приезжими туристами — среди них были как китайцы, так и иностранцы с самыми разными оттенками кожи. У входа в храм Джоканг толпы тибетцев выстроились в ровные ряды, методично совершая земные поклоны: падая ниц после каждого шага, они перебирали в руках четки. Многие туристы, вооружившись огромными профессиональными фотоаппаратами на штативах, запечатлевали набожных паломников.
Сначала Хуан Нянь с матерью присели на лавочку на площади, наблюдая за людьми, совершающими поклоны. Хуан Нянь искренне завидовал их вере — столь истовой и беззаветной. Сам же он всегда относился к религии с долей сомнения, не умея верить до конца, со всей страстью. Либо верить, либо нет — хуже всего приходилось таким вот половинчатым людям, как он. Как же это мучительно!
Толпы тибетцев совершали обход вокруг улицы Баркор, и туристы, затерявшись в этом потоке, попутно разглядывали лавки с местным колоритом по обеим сторонам дороги. Впрочем, паломники вовсе не выглядели мрачными аскетами: многие шли, оживленно беседуя и то и дело похихикивая, что, впрочем, не мешало им перебирать четки в пальцах. Кое-кто шел рука обруку или поддерживая друг друга, шагая в ногу с толпой медленным, шатающимся шаром. Торговля в лавках шла бойко; обойдя несколько магазинов и решив, что покупать здесь нечего, Хуан Нянь с матерью вышли наружу.
По пути им встретилась маленькая таверна «Маджи Ами», которая пробудила у Хуан Наня воспоминания о Цаньян Цзяцо. Хуан Нань читал несколько книг, посвящённых шестому далай-ламе Цаньян Цзяцо, а также собирал кое-какие видеозаписи. Цаньян Цзяцо приблизил перерождённого живого Будду к земной жизни: в глазах верующих он перестал быть лишённым всего человеческого божеством, а стал таким же человеком, которому нужно есть — особенно пить вино — и которому необходима счастливая любовь. Любовная лирика Цаньян Цзяцо написана так, что в ней ощущается и радость от встречи с новой любовью, и пронзительная, трогательная горечь утраты прежней. Его любовные стихи, зародившись в маленькой таверне «Маджи Ами», разнеслись по Лхасе и даже по самым отдаленным уголкам Тибета, их пели все подряд. Верующие ничуть не утратили доверия и уважения к нему из-за того, что почитаемый ими «бог» любил выпить и влюбился в земную женщину, их искреннее преклонение и подношения остались абсолютно прежними. Напротив, мирское поведение Цаньян Цзяцо заставило верующих любить его ещё сильнее; они даже испытывали глубокое сочувствие и негодование из-за того, что Деба Сангье Цзяцо «заточил» его в глубинах Поталы. Став жертвой политики, Цаньян Цзяцо был вознесён Сангье Цзяцо на пьедестал, чтобы он, возвышаясь над всеми, купался в почестях, а затем его же сбросили с этой высокой вершины, превратив в узника, и в конце концов он трагически погиб на берегу озера Цинхай по пути под конвоем в столицу. На Хуан Наня особое впечатление произвели слова из одной книги, описывающие психологическое состояние Цаньян Цзяцо: все они видят во мне воплощение божества и выстраиваются в очередь, прося благословить их прикосновением к голове. Но откуда у меня силы помогать им молитвами, если я даже собственной судьбой распорядиться не могу! Подумать только, разве в нынешнем обществе не то же самое: сколько героев мы создаем, и скольких созданных нами героев мы потом сами же и свергаем. Хуан Наня вспомнилось, как за те несколько лет, что он отработал, во всей системе то и дело выбирали невероятное количество выдающихся передовиков, а затем каждый год этих выдающихся судья использовали в качестве образцовых примеров для пропаганды по всей системе. Но по сей день эти «герои», ставшие образцами для подражания всей системы, почти поголовно уволились и переквалифицировались в адвокатов. Хотя сам он и не считал себя лучшим в системе, его тоже не раз продвигали в качестве образца — разве он не уволился? Пусть даже увольнение вышло не слишком благовидным.
Мать и сын Хуан Наня не стали заходить в храмы Джоканг и Рамоче: тибетские монастыри внешне похожи друг на друга, различаясь лишь масштабами, а вот история у них разная. Но в вопросах истории Хуан Наня не обладал особой уверенностью, так что разглядеть в ней какие-то тонкости он не мог, да и хватило бы одного посещения Поталы — а туда он шёл лишь ради того, чтобы увидеть статую Цаньян Цзяцо. Впрочем, перед походом в Поталу был ещё один уголок, который Сяо Говэй настоятельно рекомендовал ему посетить — чайная «Гуанмин». Эту чайную также с большим размахом показывали в документальном фильме «Третий полюс». Поскольку она находилась совсем рядом с площадью Баркор, мать и сын Хуан Наня, погуляв по улице Баркор, расспросили дорогу и отправились туда.
Едва переступив порог чайной, они увидели картину точь-в-точь как в телевизоре. Планировка чайной была очень похожа на свадебные пиршества в родных краях, на которых Хуан Наня доводилось бывать в детстве. Посреди помещения на подпорках стояли длинные и широкие деревянные доски, служившие столами, а по обе стороны от них располагались доски чуть уже, заменявшие скамьи. На одной скамье могло уместиться по меньшей мере три-четыре человека, а за одним столом (длинной доской) с обеих сторон — как минимум около десятка человек. Во всём большом зале стоял шум и гам, всё было заполнено до отказа, а снаружи ещё и ждали своей очереди. Большинство составляли тибетцы, небольшая часть — туристы, а также попадались монахи в красных одеяниях. Знакомые и незнакомые люди о чём-то болтали; Хуан Наня с матерью сели по одну сторону и сразу завели беседу с сидевшими рядом тибетцами и ещё одним туристом родом из Цзянсу. Впрочем, в разговорах с туристом в основном расспрашивал он сам, а тибетцы отвечали с огромным энтузиазмом. Ломаным китайским языком они рассказывали об обычаях Тибета: например, о том, что, когда заканчиваются полевые работы, они отправляются в обход вокруг священных гор или озёр (кору); на попечении одной семьи может находиться несколько десятков яков и несколько сотен овец, а от государства ещё и положены субсидии. Отправляясь в кору, они берут с собой лишь котомку, на ночь стелют её прямо на землю, укрываются накидкой и так спят, прихватив лишь котелок, чтобы сварить чай с маслом и закусить цампой. Кора сама по себе — это духовная практика, а практика требует трудностей: как же без лишений избавиться от кармических преград? От этих слов Хуан Наня стало очень стыдно: они ведь тоже обошли два священных озера, но проделали этот путь в автомобиле, максимум испытав неудобства от тряски, — по сравнению с тибетцами это был совершенно другой уровень. К тому же у совершающих кору тибетцев в груди бьётся невероятно чистое и благочестивое сердце, а он сам… Эх, и говорить не стоит!
В чайной со сладким чаем беседа шла очень живо, мать Хуан Наня тоже временами вставляла свои слова. Один тибетец предложил ей угадать, сколько примерно лет сидящей рядом тибетской женщине. Поскольку тибетцы проводят много времени под солнцем, а климат там довольно суров, они обычно выглядят старше своих лет. Мать Хуан Наня ответила прямо и назвала возраст, который оказался на десяток с лишним лет больше реального возраста этой тибетской женщины. Если бы так поступила какая-нибудь городская барышня, она бы обиделась и скривила лицо даже из-за лишнего прибавленного года, но тибетская женщина ничуть не рассердилась и вместе с сидевшим рядом тибетцем заливисто рассмеялась. Они смеялись над тем, что мать Хуан Наня ошиблась — до того просто и наивно! Для большинства людей возможность жить «простой» жизнью — безусловно, непозволительная роскошь.
Молочный чай в чайной «Гуанмин» пришёлся очень по душе. Покинув её, Хуан Наня с матерью сначала забронировали билеты в Поталу на следующий день и только потом отправились домой. Особого жгучего желания воочию увидеть дворец Потала у Хуан Наня не было — в конце концов, это всего лишь очередной храм. Но раз уж они приехали, было бы обидно и горько не взглянуть на это самое знаковое здание Тибета, к тому же, может статься, удастся увидеть и статую Цаньян Цзяцо. Скрипя сердцем, он решил: двухсотую купюру за билет не жалко, сходим!
Поскольку стоял разгар туристического сезона, желающих осмотреть Поталу было особенно много: только в очереди к контрольно-пропускному пункту пришлось простоять около получаса. Проверка безопасности проводилась в полутёмном помещении, досмотр был исключительно тщательным и строгим, не щадили даже сумочки. Нижний уровень представлял собой музей; как и в музеях по всей стране, за исключением множества старинных и крупных тханок, в которых чувствовался дух Тибета, остальное составляли в основном разнообразные статуэтки Будды, изделия из нефрита, картины и прочие экспонаты. Выйдя из музея, они долго поднимались наверх, пока не добрались до касс Поталы, и, выложив кругленькую сумму за два билета, Хуан Наня с матерью вошли в настоящую платную зону живописного места. Проносить с собой воду на территорию не разрешалось, можно было пить только купленную на месте примерно трехсотграммовую бутылочку тибетской минеральной воды за пять юаней. Хуан Наня с матерью потерпели — решили напиться уже на выходе.
Чтобы попасть в платную зону Поталы, сначала нужно было подняться по небольшой деревянной лестнице, и из-за толкучки там снова выстроилась очередь. Наверху кишели толпы туристов, люди шли плечом к плечу. Туристические группы снощали туда-сюда, в ушах непрерывно сливались голоса разных гидов, так что впору было сбиться со слуха и перепутать рассказы. Хуан Наня, придерживая мать за руку, пристраивался то к одной экскурсии, то к другой, и так они шли следом за толпой, слушая на ходу. Когда они добрались до главного зала со статуей далай-ламы, Хуан Наня насторожился. Объяснения гида были довольно поверхностными, и большую часть времени он уделял Пятому далай-ламе. И неудивительно: расширением Поталы — Красным дворцом — руководил именно Пятый далай-лама, к тому же при нём тибетский буддизм обладал наибольшим влиянием и самой обширной сферой распространения. Гиды с особым подчеркиванием указывали на «стоимость» далай-лам, чьи статуи находились в этом зале, особенно Пятого далай-ламы. Все они были отлиты из чистейшего золота, каждая статуя весила как минимум несколько тонн, а помимо золота в них использовались жемчуг, агат и прочие сокровища. Гид без всяких преувеличений заявлял, что если перевести в деньги одни лишь эти статуи Будды из Поталы, этого хватило бы, чтобы всё китайское население несколько лет ни в чём себе не отказывало. Если бы эти слова услышали благочестивые тибетцы, они бы, наверное, очень рассердились: как вообще могло прийти в голову такое, разве можно превращать статуи Будды в наличные деньги, они что, сошли с ума?
Мечта Хуан Наня здесь рухнула: среди статуй далай-лам с первого по двенадцатый не оказалось лишь изображения шестого — Цаньян Цзяцо. Гид пояснил, что на то могло быть две причины: во-первых, после того как Цаньян Цзяцо под конвоем увезли в столицу, в Тибете заново отыскали перерождённого мальчика-владыку на роль шестого далай-ламы, однако местные тибетцы нового далай-ламу не признали; во-вторых, перед смертью Цаньян Цзяцо находился не в Потале, и никто не смог отыскать его останки, к тому же споры вокруг его личности были слишком сильны, поэтому его статую и не установили. Подумать только, сколь деятельным был Пятый далай-лама, сколь блистателен при жизни — кто же знал, что его перерождение постигнет столь печальный конец! Быть может, это загадка перехода между жизнями или же кармические препятствия прошлых воплощений Пятого далай-ламы.
С чувством лёгкой грусти обойдя и без того небольшую Поталу, Хуан Наня вместе с матерью вернулся на улицу Баркор — всё же здесь тибетский колорит ощущался сильнее.
Ближе к вечеру Хуан Наня позвонил Давану. На следующее утро Даван отвёз мать и сына на вокзал на машине, и на этом их путешествие по Тибету официально завершилось — они попрощались с Даваном.
http://bllate.org/book/23486/2531331
Готово:
