Дождь лил так густо, словно накинули сеть, превратив узкий переулок в душную консервную банку.
Я едва успела твердо встать на ноги, как в нос ударил странный, удушливый запах — смесь гниющих овощных очистков и дорогого одеколона. Этот запах исходил от него. На нем была дорогая шелковая рубашка, покрытая пятнами грязи, но он намеренно расстегнул ворот, обнажая свежий, едва затянувшийся шрам на шее.
Я осторожно приблизилась.
Он не съежился, а полусогнувшись прислонился к стене. Колени подтянуты к груди, но ступни намертво упирались в землю, словно у кота, готового в любой момент прыгнуть и вцепиться в горло. Правая рука безвольно свисала вдоль тела, пальцы рассеянно скребли по ржавчине на стене, издавая тонкий скрежет. Под ногтями чернела грязь, создавая резкий контраст с бледными следами от веревок на запястьях.
Левая рука была спрятана за коленями. Я заметила, как шевельнулись его пальцы: он что-то сжимал, что-то более мелкое и острое, чем камень.
— На что смотришь? — первым подал голос он. В его голосе, ломающемся, как у любого подростка, слышалась хрипотца, напоминающая скрежет льда по железу.
Я от испуга отпрянула, и капли дождя, стекавшие с зонта, брызнули на его ботинки.
Его взгляд тут же впился в меня.
В нем не было растерянности — только темная, бездонная глубина, как у омута: сверху гладь, а внизу водовороты. В уголках глаз затаилась врожденная спесь, но края зрачков покраснели — не от слез, а от сдерживаемой, яростной злости.
Он уставился на мой зонт, затем перевел взгляд на мои руки, вцепившиеся в ручку — пальцы дрожали, и он это заметил. Уголки его губ едва заметно дернулись в насмешливой, холодной усмешке.
Я поспешно протянула зонт в его сторону. Ручка скользнула по луже и остановилась у его ног.
Только я собралась отпустить ее, как он подцепил носком ботинка спицу и притянул зонт к себе. Движение было неспешным, но в нем чувствовалась непреклонная сила. Купол зонта перекосился, и дождь хлынул ему на плечи, но он даже не моргнул.
— Боишься меня? — спросил он, продолжая скрести стену. Чешуйки ржавчины падали в лужу, окрашивая воду в бурый цвет.
Я молчала, еще крепче сжимая края рукавов — мокрая ткань холодила кожу, и мне почудилось фантомное давление наручников. Перед глазами всплыл образ глаз из-под маски Короля призраков в карманных часах. Сердце болезненно сжалось, и я отступила еще на полшага.
Заметив мой испуг, он слегка расслабил плечи, но вытянул из-за колен левую руку. В ней был зажат не камень, а осколок стекла, сверкающий в полумраке холодным блеском.
Он большим пальцем медленно гладил острый край, словно играл с драгоценностью. Подушечку пальца рассекло, выступила капля крови, но он лишь улыбнулся — тихо, как капли дождя, бьющие по жестяной крыше.
От этой улыбки у меня по спине пробежал холодок. Это была не детская улыбка, а злобная, предвкушающая зрелище — он наблюдал, испугаюсь ли я, побегу ли.
Карманные часы внезапно раскалились, и у меня защипало в носу.
Нельзя бежать. Нельзя сказать лишнего.
Я достала из кармана апельсиновую конфету. Уголок обертки намок под дождем, я осторожно расправила его пальцами и положила на ступеньку рядом с зонтом.
Только я хотела выпрямиться, как он кончиком стекла поддел фантик, и конфета покатилась к его ногам. Он посмотрел на сладость, а когда снова поднял глаза, в его взгляде стало меньше насмешки и больше подозрительности, но сам он стал еще холоднее.
— Чего ты добиваешься? — процедил он сквозь зубы.
Я открыла рот, собираясь сказать, что дождь сильный, но увидела, как он наступил на конфету носком ботинка и начал медленно давить.
Раздался тихий хруст, и оранжевые крошки полезли из-под подошвы, смешиваясь с грязью.
Дыхание перехватило. Мне было жаль не конфету, а ту разрушительную жажду, что читалась в его глазах. Эта нескрываемая тьма, готовая растоптать даже сладость.
Рука, сжимавшая часы, задрожала — наполовину от боли, наполовину от ужаса. Я боялась, что этот подросток действительно превратится в того безумного демона из часов.
Заметив мою дрожь, он перестал давить конфету. Вдруг наклонился, здоровой рукой подобрал обрывок фантика и повертел его в пальцах. Затем поднял голову и уставился прямо мне в глаза. В его темных зрачках отразилась я — промокшая до нитки, с побелевшим лицом.
— Запомни, — тихо сказал он, и каждое слово вонзилось в уши, словно гвоздь. — В следующий раз не вздумай давать мне что попало.
Жар от часов стал невыносимым — я знала, время вышло.
Не смея больше смотреть на него, я развернулась и побежала. Дождь хлестал по лицу, как пощечины. Пробегая мимо переулка, я не удержалась и оглянулась: он все еще стоял, прислонившись к стене, сжимая в пальцах оранжевый фантик, а другой рукой продолжал скрести ржавчину, издавая этот жуткий, пробирающий до костей скрежет.
Щелк.
Когда я рухнула на стул перед письменным столом, спина была мокрой от холодного пота. Свет настольной лампы слепил глаза, но перед взором все еще стоял его темный взгляд и то, как он давил конфету.
Я разжала ладонь — она была влажной, а часы — холодными, как лед. Первая звезда на них окончательно погасла.
В зеркале на углу стола я увидела свое бледное лицо и искусанные в кровь губы. Я коснулась оставшихся в кармане конфет, но прикоснуться к ним побоялась — звук хрустящей обертки в моей голове смешался с эхом выстрелов из будущего.
Я знала: он не тот зверек, которого нужно защищать. Он — дерево с шипами, которое уже начало расти криво. Мои конфеты и зонт в его глазах — лишь нелепая попытка прощупать почву.
И все же я не могла забыть тот мимолетный испуг в его зрачках, когда он гладил стекло — испуг, который он сам в себе не заметил.
Дождь продолжал идти. Я уткнулась лицом в сгиб локтя, и слезы закапали на стол, оставляя мокрые следы.
Что мне делать при следующей встрече? Снова протянуть конфету или… держаться подальше?
Я не знала. Я знала лишь одно: в том дождливом переулке его образ с оранжевым фантиком и образ демона в маске из часов сплелись в моем сердце в тугой, неразрешимый узел.
http://bllate.org/book/23297/2503572
Готово:
