С того дня, как он вежливо отклонил предложение четы уездного начальника сделать его приемным сыном, Юнь Шу полностью отвел себе роль исключительного слуги Линь Цинъяня.
Он по-прежнему вел себя почтительно, но в его поведении больше не было изначальной испуганной отстраненности — теперь в нем сквозило сосредоточенное и спокойное чувство обретенного дома.
Линь Цинъянь полностью принял эту преданность, не имеющую себе равных. Куда бы он ни отправлялся — в уездное училище, к друзьям или даже просто на прогулку по саду, — рядом с ним всегда тихо и неотступно следовал Юнь Шу.
Шло время, и в мгновение ока настало жаркое лето: цикады наперебой заливались в кронах деревьев, приближался праздник Драконьих лодок.
В этот день в уездном училище объявили полудневок, и Линь Цинъянь договорился с несколькими близкими по духу соучениками отправиться в недавно открывшуюся в городе лавку Моюньчжай, чтобы выбрать сборники лучших ученических эссе.
Юнь Шу, разумеется, шел рядом с ним. Теперь он не отставал на полшага, а шагал плечом к плечу, лишь его взгляд неизменно бегло и незаметно очерчивал окрестности, выискивая малейшее движение, которое могло бы потревожить молодого господина.
В книжной лавке стоял легкий, умиротворяющий аромат туши. Линь Цинъянь тихо обсуждал с соучеником редакцию записок времен прошлой династии, а Юнь Шу спокойно прислонился к книжному шкафу у самого входа и рассеянно листал сборник географических заметок, однако периферийным зрением неизменно держал Линь Цинъяня в поле зрения.
Внезапно его пальцы, перелистывавшие страницы, чуть замерли, а взгляд сквозь оконный переплет упал на группу щеголеватых юношей, шедших по другую сторону улицы прямо к книжной лавке.
Шедший впереди молодой человек в сине-зеленом парчовом халате с надменным выражением лица был не кто иной, как единственный сын уездного стражника — Чжао Пань.
Еще в учебном классе этот человек то и дело затевал ссоры, снедаемый завистью к талантам Линь Цинъяня.
Брови Юнь Шу едва заметно нахмурились. Он закрыл книгу и, двигаясь естественно и бесшумно, шагнул на позицию, которая лучше всего подходила для отражения внезапной угрозы и позволяла заслонить Линь Цинъяня спиной.
Шумная ватага Чжао Паня ввалилась в книжную лавку, нарушив царившую внутри тишину.
Он с первого взгляда выцелил Линь Цинъяня у книжной полки, в его глазах мелькнула вспышка зависти и злобы, после чего он намеренно повысил голос и с усмешкой обратился к приятелям:
Ого, кого это я тут вижу за высокопарными речами? Да это же наш юный господин Линь. Что такое, у господина уездного начальника нынче мошна полна золота? Неужели он наконец раскошелился и позволил тебе покупать подобные утонченные вещицы?
Он нарочито подчеркнул последние слова странной интонацией, издевательски намекая на бедность семьи Линь. Шагавшие позади подручные тут же услужливо хихикнули.
Услышав это, Линь Цинъянь слегка нахмурился, но не пожелал ввязываться в пустые словесные перепалки. Сделав вид, что ничего не расслышал, он продолжил тихонько беседовать с соучеником.
Такое игнорирование подействовало на Чжао Паня как масло в огонь. Почувствовав, что его унизили, он помрачнел, сделал несколько шагов вперед и протянул руку, намереваясь вырвать свиток прямо из рук Линь Цинъяня.
Дай-ка и я взгляну, что это тут за несравненная книга...
Его рука только протянулась наполовину, как сбоку внезапно вынырнула худоватая, но поразительно твердая ладонь и точно перехватила его запястье.
Движение было рассчитано с филигранной точностью: не причиняя вреда, оно излучало не терпящую возражений решимость и резко остановило его порыв.
Чжао Пань почувствовал, как запястье онемело. Ошеломленный, он проследил взглядом вдоль собственной руки и встретился глазами с парой темных, неподвижных, словно холодная пучина, глаз.
Кто-то неизвестно когда преградил путь Линь Цинъяню; фигура этого человека была прямой, как молодой бамбук, а во взгляде сквозил ледяной холод.
Это был Юнь Шу.
Дерзость! Что за ничтожный раб посмел преградить мне путь? — Чжао Пань сначала испугался, а затем пришел в ярость. Стоявшие за его спиной слуги тоже мгновенно окружили их с недобрыми усмешками.
Юнь Шу не отступил ни на шаг, по-прежнему надежно заслоняя Линь Цинъяня. Его черные глаза, безмятежные, как омут, холодно и цепко смотрели на Чжао Паня.
Он не произнес ни слова, но напряженная поза и исходившая от него аура готовности к бою говорили громче любых слов.
Хм, кого это я вижу, — Чжао Пань узнал Юнь Шу и разразился ядовитыми насмешками, намеренно затянув голос еще громче:
Ого, да это же тот самый нищий заморыш, которого благородный господин Линь подобрал из милости! Что, хозяин еще слова не сказал, а цепной пес уже пастью щелкает?
Слова нищий заморыш и цепной пес резали слух до такой степени, что даже соученики Линь Цинъяня помрачнели от гнева.
Лицо Линь Цинъяня резко потемнело, он уже собирался заговорить, как вдруг увидел, что стоявший перед ним Юнь Шу стремительно качнулся вперед!
Он не бросился на Чжао Паня, а с кошачьей ловкостью подался вбок, искусно врезавшись плечом в одного из подручных Чжао Паня, который как раз собирался грубо оттолкнуть Линь Цинъяня.
Тот не ожидал нападения, взвизгнул от боли, оступился и полетел назад, с грохотом опрокинув стоявшую у соседнего стеллажа стопку книг, которые с шумом рассыпались по полу.
В следующее мгновение обстановка накалилась до предела!
Увидев это, Чжао Пань рассвирепел еще сильнее. Почувствовав, что теряет лицо перед лицом стольких свидетелей, он, совершенно потеряв голову, со злости запустил кулак прямо в лицо Юнь Шу!
Он был на несколько лет старше Юнь Шу, отличался крепким телосложением, и этот удар был нацелен с явным намерением покалечить.
Взгляд Юнь Шу ожесточился. Вместо того чтобы увернуться, он собрался принять удар на руки, в то время как его вторая рука уже скрытно набрала силу: пальцы чуть согнулись, целясь точно в сустав запястья Чжао Паня.
Это был самый быстрый и беспощадный способ расправы с врагом, усвоенный им в уличных драках.
Юнь Шу!
В самый критический момент раздался резкий окрик Линь Цинъяня. Он стремительно протянул руку, наотмашь схватил Юнь Шу за запястье, с силой дернув его назад, а сам без малейших колебаний развернулся и полностью заслонил его собой.
Кулак Чжао Паня со свистом рассек воздух у самого рукава Линь Цинъяня и промахнулся. Из-за излишнего усердия нападавший сам качнулся вперед, и его лицо мгновенно исказилось от досады.
Линь Цинъянь! Ты потакаешь слуге, устраивающему бесчинства! — взбешенный Чжао Пань ткнул в их сторону пальцем и заорал.
Лицо Линь Цинъяня было холодным, как вода, а взгляд — пронзительным. Окинув взглядом Чжао Паня и всю его свиту, он наконец перевел глаза на Юнь Шу, запястье которого все еще крепко сжимал: тот по-прежнему был напряжен всем телом, а его глаза смотрели на Чжао Паня так, будто в них плескался лед.
Сдерживая бушевавшее в груди раздражение, Линь Цинъянь холодно бросил Чжао Паню:
Молодой господин Чжао, книжная лавка — место тихое, а не пристанище для выяснения отношений с кулаками. Кто прав, а кто виноват в сегодняшнем инциденте, все видели своими глазами. Прошу меня извинить, компанию составить не могу!
С этими словами он, не желая больше ввязываться в пустую свару, потянул Юнь Шу за собой, коротко кивнул соученикам и быстрым шагом направился к выходу из лавки.
Чжао Пань и его приспешники, опасаясь происхождения Линь Цинъяня и осознавая собственную неправоту, в конце концов не посмели преградить им путь силой, лишь злобно глядя им вслед.
Они шли молча всю дорогу.
Вернувшись во двор Линь Цинъяня и заперев за собой дверь, Линь Цинъянь наконец разжал руку, которой все это время крепко держал Юнь Шу за запястье.
Лицо его было мрачным, куда подевалась привычная мягкость, а меж бровей залегла легкая тень гнева.
Он повернулся и, глядя на стоявшего перед ним с опущенной головой и все еще закусившего губу Юнь Шу, глухим голосом спросил: Зачем ты полез в драку?
Юнь Шу поднял голову и встретился с обвиняющим взглядом Линь Цинъяня. Он на мгновение растерялся, словно не понимая, отчего молодой господин сердится, и машинально ответил:
Он... он вел себя с вами дерзко и собирался распустить руки.
И поэтому ты решил сойтись с ним на кулаках? — голос Линь Цинъяня чуть повысился, в нем сквозило сдерживаемое раздражение.
Ты видел, сколько людей было с ним? Ты видел, насколько он крупнее и сильнее тебя? Если бы я тебя не оттащил, и тот удар пришелся бы тебе в грудь, что бы ты делал? Сколько раз ты можешь использовать свои приемы ценой собственных ран?
Вспомнив, как безрассудно Юнь Шу бросился в бой, словно собирался принести в жертву собственное тело, Линь Цинъянь испытал новую волну страха и глухого гнева. Этот человек словно совершенно не ценил собственную жизнь.
Юнь Шу был ошеломлен редким для Линь Цинъяня строгим тоном. Он смотрел на отчетливую злость в глазах молодого господина и... беспокойство? В этом он был не до конца уверен.
Опустив взгляд на собственные носки сапог, Юнь Шу тихо, но с непоколебимым упорством произнес:
Ничтожная жизнь принадлежит господину. Защищать господина — мой долг. Получить пару ран — пустяки.
Он произнес эти слова с невероятной естественностью, словно это было правило, высеченное на его костях.
Твоя жизнь принадлежит тебе!
Линь Цинъянь выпалил это почти срывающимся, железным голосом.
Он шагнул вперед, обеими руками взял Юнь Шу за хрупкие плечи и заставил поднять голову и посмотреть ему в глаза. В глазах юноши горел огонь, выдававший невиданную доселе серьезность и торжественность.
Юнь Шу, послушай меня внимательно, — чеканя каждое слово, произнес он так, чтобы оно отчетливо отпечаталось в сердце слуги:
Твоя жизнь принадлежит тебе! Не мне, никому другому на свете! Сперва ты должен жить хорошо, беречь себя, а уже потом рассуждать о прочем!
Я привел тебя сюда не для того, чтобы ты сражался за меня до смерти, а чтобы ты жил! Ты понимаешь меня?
Юнь Шу окончательно лишился дар речи.
Сила, чувствовавшаяся в хватке на его плечах, и не терпящая возражений серьезность в глазах господина вызвали в его груди сильнейший переворот.
Его жизнь... принадлежит ему?
Никто и никогда прежде не говорил ему подобных слов.
После смерти старого нищего его жизнь была дешевле сорной травы, она стоила меньше ломаного гроша: за нее можно было драться ради половины черствой булки, ее можно было ставить на кон ради теплого угла.
Лишь встретив молодого господина, он почувствовал, что в этой жизни появился хоть какой-то смысл — служить господину.
Но теперь господин говорит ему, что его жизнь принадлежит ему самому? И велит ее беречь?
Глядя на чуть покрасневшее от волнения лицо Линь Цинъяня и на то, как в его чистых глазах отражается его собственное растерянное лицо, Юнь Шу почувствовал, как в груди поднимается незнакомое, бурное чувство. К горлу подступил ком, а в носу защипало.
Он приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но из горла не вырвалось ни звука.
В этот самый момент одно-единственное слово господина пробило тонкую, но глубокую трещину в том укладе понятий о собственной ценности, который он выстраивал и защищал больше десятка лет.
Линь Цинъянь видел промелькнувшие в глазах Юнь Шу шок, растерянность и едва уловимое смятение, и глухое раздражение в его сердце постепенно сменилось щемящей, мягкой жалостью.
Он разжал руки, легко вздохнул и смягчил тон:
Больше не смей так пренебрегать собственной безопасностью, понял? Если кто-то замышляет против меня недоброе, мы можем перехитрить их, но идти напролом нельзя ни в коем случае. Твоя безопасность важна точно так же.
Юнь Шу опустил взгляд; на его длинных ресницах еще блестели крошечные капельки влаги.
Он молчал, переваривая слова, которые перевернули все его представления о мире. Лишь спустя долгое время он ответил едва слышным шепотом:
...Юнь Шу запомнил.
В этом ответе больше не было механического подчинения — лишь согласие, рожденное через осмысление и душевный трепет.
Линь Цинъянь знал, что перемены требуют времени. Но сказанные им сегодня слова уже легли семечком в плодородную почву сердца Юнь Шу.
Линь Цинъянь взглянул на поникшую голову Юнь Шу, смягчил голос и легко похлопал его по плечу: Я вовсе не ругаю тебя, просто... — он подбирал слова, — видеть, как ты ранен, мне тоже тяжело.
Эти слова смутили Юнь Шу еще сильнее, чем прежний нагоняй. Растерянно подняв глаза, он встретился с серьезным взглядом Линь Цинъяня.
Принеси аптечку, — велел Линь Цинъянь. — Руку ведь наверняка отбил, когда заслонялся.
Лишь теперь Юнь Шу с опозданием почувствовал тупую боль в правой руке. Он принес ларец с лекарствами, и Линь Цинъянь лично закатал ему рукав: под кожей действительно расплывался отчетливый багрово-синий синяк.
Растерев целебное масло в ладонях, Линь Цинъянь осторожно принялся массировать ушибленное место.
Юнь Шу сидел неподвижно, ощущая тепло пальцев молодого господина, и вдруг тихо спросил: А если... если кто-нибудь снова захочет причинить вред господину?
Не прекращая движений, Линь Цинъянь поднял на него глаза: Тогда будем думать, как перехитрить врага. Запомни: только защитив себя, ты сможешь как следует защитить того, кого хочешь уберечь.
Эти слова легли на поверхность озера его души, как брошенный камешек. Юнь Шу опустил взгляд на сосредоточенный профиль молодого господина и впервые в жизни задумался:
Оказывается, чтобы защитить кого-то, нужно сначала сберечь себя самого, нужно стать сильнее.
За окном не переставая стрекотали цикады, ладони юноши были теплыми, и это тепло мало-помалу растапливало ледяные оковы в сердце другого юноши.
Некоторые истины годы должны преподавать неспешно; но сами перемены в человеке уже начали вершиться в эту самую минуту.
http://bllate.org/book/23280/2501064
Готово:
