— Ты ведь не собака? — спросил Цэнь Шэнь.
Хуань Лэ осклабился:
— Конечно, нет, я же ёкай. Сегодня я выучил у дедушки Лина одну фразу: добро и зло всегда вознаграждаются, небесный путь совершает свой цикл, и если не веришь — подними голову и посмотри, кого из грешников небо пощадило?
Цэнь Шэня внезапно осенило:
— Ты что, тоже кидался мясными лепешками в своих племянников?
Хуань Лэ широко улыбнулся:
— А-Цэнь такой догадливый! Только я кидался ими лишь в маленького племянника.
Цэнь Шэнь не нашел, что на это ответить. Пусть делает что хочет. Впрочем, это напомнило ему о детстве: однажды он принял свой истинный облик и не смог вернуться обратно, как раз в тот момент, когда встретил двух человеческих детей.
Те детишки оказались добрыми: они взяли яблоко и приткнули его ему на спину, приговаривая: — Маленький ежик, не бойся, мы поделимся с тобой яблоком.
Цэнь Шэню очень хотелось объяснить им, что, хотя в мультфильмах все именно так и происходит, не все ежи любят яблоки. К тому же яблоко было слишком тяжелым, таскать его на спине было совсем неудобно.
Ладно, не стоит об этом думать.
Цэнь Шэнь вытер с уголка рта капельку жира и пошел дальше. Сегодня дорога домой показалась ему необычайно длинной. Причина была проста: обычно он ходил один, вел уединенный образ жизни и не отвлекался на посторонних.
Но сегодня с ним был Хуань Лэ. Он так естественно и приветливо здоровался с прохожими, и, что самое поразительное, казалось, все здесь его знают, а он знает всех.
— Ты их всех знаешь? — не выдержал Цэнь Шэнь.
— Кого-то знаю, а кого-то нет, — пояснил Хуань Лэ. — Когда я хожу к бабушке Ван смотреть телевизор, постоянно встречаю кучу людей. А еще тот господин, что недавно переехал в дом впереди — я помогал ему переносить вещи.
Впереди есть новые жильцы?
Цэнь Шэнь подумал, что он был довольно глуп, когда специально вышел искать Хуань Лэ. Такой, как он, не заблудится ни в какую эпоху и ни в каком мире.
— Кстати, — Хуань Лэ, казалось, что-то вспомнил, — они все называют тебя Леденцом. Леденец — это что, еда такая?
— Повтори, что ты сказал? — Цэнь Шэнь замер.
— Леденец.
— ...
Цэнь Шэнь был в полном замешательстве. Леденец? Какой еще леденец? Какое он имеет отношение к этому прозвищу? Почему его так называют?
Хуань Лэ продолжал:
— Все тебя знают, особенно бабушка Ван по соседству, она даже хвалила тебя, говорила, что ты хороший мальчик.
Цэнь Шэнь отнесся к этому крайне скептически, но выражение лица Хуань Лэ было таким серьезным, будто он вовсе не шутил. Неужели его и правда все знают? И даже дали ему такое... нелепое прозвище, как Леденец?
Для Цэнь Шэня это было непостижимо.
Он невольно огляделся по сторонам, словно ожидая, что проходящие мимо люди вот-вот произнесут это слово — Леденец. Они казались одновременно чужими и знакомыми, и эти два противоположных чувства сейчас находились в тонком равновесии.
— Я чувствую запах жареных побегов бамбука с мясом, — Хуань Лэ глубоко вдохнул, повернувшись на запад. Его невероятно чуткий нюх всегда позволял ему первым улавливать все запахи в воздухе: вкусные и неприятные, резкие и едва уловимые — все эти незначительные, но такие простые ароматы.
Его глаза блеснули:
— Пора обедать, значит, сейчас примерно половина двенадцатого по пекинскому времени, верно?
Цэнь Шэнь знал, что он спрашивает, правильно ли он использует это выражение. Хуань Лэ потратил немало времени, чтобы переучиться с привычного исчисления времени по стражам на пекинское время.
— Угу, — буркнул Цэнь Шэнь и пошел дальше.
— Ты так и не рассказал мне про Леденца, — Хуань Лэ подбежал следом. Он был уверен, что Леденец — это детское прозвище Цэнь Шэня, ведь оно звучит так мило и сладко. Это наверняка ласковое обращение, точно так же, как его мать всегда называла его Малышом.
Цэнь Шэнь промолчал, что заставило Хуань Лэ засомневаться, не спросил ли он чего-то не того. В этот момент Цэнь Шэнь остановился у самого дома и, обернувшись, сказал:
— Я и сам не знаю.
Когда Цэнь Шэнь произносил эти слова, в его глазах промелькнуло редкое для него замешательство.
Все еще пребывая в задумчивости, Цэнь Шэнь приготовил второй обед с тех пор, как Хуань Лэ оказался в современном мире.
Жирная и нежная рыба в красном соусе лежала в фарфоровом блюде в форме рыбы, ее пухлое тело занимало почти всю тарелку, а цвет был ярко-красным. Цэнь Шэнь повернулся и открыл другую кастрюлю на плите — густой мясной аромат сразу ударил в нос.
Вторым блюдом был тушеный картофель с мясом. Отборная свиная грудинка была аккуратно нарезана ровными кубиками, и после долгого томления на медленном огне каждый кусочек блестел от жира и выглядел невероятно аппетитно. Картофель, мастерски маскирующийся под мясо, тоже пропитался соком, став таким мягким, что таял во рту.
Хуань Лэ прильнул к оконному стеклу на кухне, наблюдая за процессом, и невольно сглотнул слюну, но Цэнь Шэнь его внутрь не пустил. Что касается третьего блюда из свежих овощей, то его Хуань Лэ просто проигнорировал.
— Господин рыцарь, что вы делаете? — А-Гуй, стоя у его ног, задрал голову.
— Смотрю на мясо, — Хуань Лэ обожал мясо, особенно свиную грудинку, в которой, казалось, жила его душа.
А-Гуй покачал головой, не то вздыхая, не то сокрушаясь о чем-то своем, и поплелся прочь. Когда Хуань Лэ посмотрел вниз, он увидел, как пес изо всех сил пытается поднять лапой занавеску на небольшом отверстии в двери кухни.
Только сейчас Хуань Лэ заметил, что внизу двери есть маленькая дверца, видимо, специально для А-Гуя.
А-Гуй пролез внутрь, а Хуань Лэ присел на корточки, с любопытством разглядывая этот лаз. Оттуда доносился такой аромат, что в животе у него заурчало.
Дверь со скрипом открылась. Хуань Лэ невольно поднял голову и встретился с брезгливым взглядом Цэнь Шэня.
Хотя лицо его было бесстрастным, Хуань Лэ все же уловил это пренебрежение.
— Заходи, — Цэнь Шэнь отступил в сторону. Хуань Лэ уже было плевать на всякое пренебрежение: он быстро вбежал, сделал круг по кухне и наложил себе полную миску риса.
У А-Гуя была своя собственная миска на полу, в которой лежала смесь рыбы, креветок и моллюсков — Цэнь Шэнь специально подбирал этот состав, чтобы еда была вкусной и легко усваивалась, что подходило для старого ёкая.
— А-Цэнь не будет есть? — Хуань Лэ, наложив себе еды, обернулся, но Цэнь Шэня уже не было.
— Ты же знаешь, он ест мало, скоро совсем святым станет, — сказал А-Гуй, вытягивая шею и глядя на неполную миску в руках Хуань Лэ. Он уже все понял и добавил: — Это ты ему наложил? Положи пару кусочков грудинки, добавь овощей и отнеси ему. Если не захочет есть — заставь.
Хуань Лэ заколебался: ему казалось, что если он так сделает, то его просто выставят за дверь.
А-Гуй продолжал подстрекать:
— Врач сказал, у него истощение, нужно хорошо питаться. Он один-одинешенек, никто о нем не позаботится, кроме тебя. Ты ведь каждый день ешь его еду и живешь у него, неужели не можешь пожертвовать собой ради его здоровья?
Эти слова попали в самую точку. То, что он оказался в этой странной эпохе, было совсем не виной Цэнь Шэня, напротив — если бы не он, его судьба была бы куда печальнее.
Если подумать, если бы современный человек случайно попал в эпоху Великой династии Тан, его бы уже давно заперли в темнице на террасе Чжуцюэ.
Подумав об этом, он тут же положил в миску несколько самых аппетитных кусочков грудинки.
А-Гуй поспешно предупредил:
— Двух-трех кусочков хватит, хватит. Он обычно мало ест мяса, нельзя сразу много жирного.
Хуань Лэ подумал, что это разумно, переложил лишнее к себе в миску, а сверху навалил побольше овощей, чтобы заполнить порцию Цэнь Шэня, и отправился к нему.
Через полминуты Цэнь Шэнь посмотрел на миску, которую ему протянули, промолчал три секунды и спросил:
— Это что? Гора Баота?
11. Десять лет
Битва за гору Баота закончилась капитуляцией Цэнь Шэня.
Цэнь Шэнь мог бы и не обращать внимания, а Хуань Лэ вряд ли стал бы кормить его с ложечки, но, видя, что тот игнорирует его, он просто уселся на пол рядом с ним, скрестив ноги, и его живот начал исполнять симфонию пустого города. Юноша был в том возрасте, когда организм требует много еды, поэтому его живот урчал особенно громко.
Цэнь Шэнь не выдержал, посмотрел на него, а тот в ответ уставился на него, не желая отступать.
— Уйдешь или нет?
— Не уйду.
— Не хочешь есть — ходи голодным.
— Я могу семь дней не есть и не умру.
Юноша был упрям и настойчив, держа перед собой гору Баота и что-то бормоча:
— Мясо остынет и станет невкусным, как жаль. Учитель всегда говорил, что я не знаю людских страданий, но он не знает, что меня, когда я был совсем крохой, мать унесла и бросила в горах. В горах было все, и в то же время ничего. Дикие фрукты невкусные, дикие зайцы такие милые... Убийство живого существа — большая проблема. Мы, ёкаи, должны задумываться об этом больше, чем благородные мужи среди людей: есть или не есть...
Цэнь Шэнь решил есть.
Ему казалось, что за последние десять с лишним лет он еще никогда не был таким сытым. Отложив палочки, он посмотрел на дерево сумах за стеклянной стеной, чьи ветви слегка покачивались под лучами солнца, и вдруг ощутил прилив апатии. Мозг работал медленнее, навалилась сонливость, хотелось просто сидеть вот так, ни о чем не заботясь.
Даже показалось, что можно так просидеть до самой смерти.
Если бы только кое-кто мог сейчас, немедленно, сию же секунду провалиться обратно в Великую династию Тан.
— А-Цэнь! — Хуань Лэ, убрав посуду, снова высунул голову из кухни. — Как пользоваться этой плитой? Мясо остыло, хочу разогреть.
Цэнь Шэнь откинулся на спинку стула, закрыл глаза и проигнорировал его.
Вынужденный заботиться о себе сам, Хуань Лэ снова нашел А-Гуя, и после некоторой суеты они наконец разобрались, как включить газовую плиту, и разогрели мясо с рыбой.
Он съел целых три миски риса.
После обеда А-Гуй подговорил Хуань Лэ заварить чай с красными финиками. Хуань Лэ, который как раз размышлял, как мыть посуду, обернулся и спросил:
— Зачем варить чай с финиками?
— Для восполнения крови. Ты что, не видишь, что у него губы совсем бледные? — сказал А-Гуй.
— А почему раньше не советовал ему пить? — снова спросил Хуань Лэ.
А-Гуй поднял свои короткие и совершенно не внушающие страха лапы, как будто отвечая на уроке, и сказал:
— Как ты думаешь, я бы смог его убедить?
Хуань Лэ глубокомысленно кивнул:
— М-да, логично.
Наконец разобравшись с правилами современной мойки посуды, Хуань Лэ засучил рукава и принялся за дело. Молодость и ловкость сделали свое — кухня быстро засияла чистотой. По времени как раз прошло полчаса после еды — самое время для чая.
Под руководством А-Гуя он нашел в шкафчике чай, красные финики и прочее. Неизвестно, сколько все это там лежало, но Хуань Лэ попробовал — съедобно.
Хуань Лэ был мастером чайной церемонии, хотя сам не любил этот горький напиток. Но его отец обожал чай, а потом и Пин-эр постепенно привыкла, вот он и научился, не ожидая, что это когда-нибудь пригодится.
Однако, когда он принес чай в мастерскую, то увидел, что Цэнь Шэнь спит в деревянном кресле, купаясь в лучах полуденного солнца. Он выглядел таким безмятежным, а тени от деревьев нежно колыхались, словно рябь на воде.
Хуань Лэ невольно замедлил шаги, поставил чай на столик и долго, внимательно смотрел на него. Легкий ветерок убрал челку с его лба, обнажив непривычно спокойное лицо.
Спустя долгое время Хуань Лэ на цыпочках вышел из мастерской и в коридоре столкнулся с А-Гуем, который приполз из кухни. Он тут же приложил палец к губам и прошептал:
— Он спит.
А-Гуй кивнул, и они уселись в коридоре, перебрасываясь фразами. Вдруг Хуань Лэ наклонился к А-Гую и сказал:
— Мне кажется, ты в последние два дня какой-то странный.
А-Гуй грелся на солнце, прищурившись от удовольствия, и спросил:
— Разве?
Хуань Лэ, уперевшись руками позади себя, свесил ноги с веранды и покачивал ими:
— Конечно. Вы оба почти не разговариваете, значит, что-то случилось.
Глядя на этого беззаботного юношу, А-Гуй понял, что у него на самом деле тонкая душа. Помолчав, он спросил:
— Как ты думаешь, так ли важно знать правду?
— Важно, — не раздумывая, ответил Хуань Лэ.
— А если правда окажется совсем не такой, как ты думаешь, и станет хуже, чем неведение? — снова спросил А-Гуй.
Хуань Лэ склонил голову набок и подумал:
— Но если не знать, никогда не поймешь, лучше знать или не знать. Правда есть правда. Разочарование или удовлетворение — это все мы сами на нее накладываем, разве нет?
А-Гуй не ожидал, что за свою долгую жизнь окажется переубежденным семнадцатилетним юнцом-ёкаем. Вот так под старость лет — никакой репутации.
— Так какую правду ты ищешь? — с любопытством спросил Хуань Лэ.
— Тебе-то что? — А-Гуй был невозмутим, его невозможно было так просто провести.
Хуань Лэ не умел плести интриги, но зато умел рассуждать. Его глаза блеснули:
— Правда, которую ты ищешь, наверняка в прошлом, верно? Маленький вышитый мяч принес ты, значит, ты хочешь вернуться в прошлое — правда там!
А-Гуй замер. Он не кивнул, но и не стал отрицать. Он искоса посмотрел на Хуань Лэ:
— А ты умен. Ну, попробуй угадать, из-за чего мы с Сяо Шэнем поссорились?
— Учитель говорил, что я самый умный, а ум — это не хитрость, чтобы выставлять ее напоказ, — Хуань Лэ говорил живо, с легкой гордостью, которая, впрочем, не раздражала. — Я думаю, А-Цэнь не против того, что ты ищешь правду, он все понимает. Наверняка ты его обманул или скрыл что-то, что не следовало скрывать, так ведь?
Теперь А-Гуй признал, что Хуань Лэ действительно умен — он видит суть вещей с невероятной точностью. Это внезапно вызвало у него желание выговориться.
— Ты знаешь, когда он меня подобрал? — спросил он.
Хуань Лэ честно покачал головой.
— Это было больше десяти лет назад. Тогда он едва стал совершеннолетним, в одиночку бродил по глубоким горам на северо-западе. Если бы не я, его бы проглотила огромная змея.
— Разве не он подобрал тебя?
— Взаимовыручка, понимаешь? Взаимовыручка!
А-Гуй закатил глаза и продолжил:
— В общем, так мы и познакомились. Он вывел меня из гор, а я в знак благодарности отдал ему маленький вышитый мяч. Вернувшись в Пекин, он переехал в новый дом, а потом и мы обосновались здесь. Десять лет пролетело как один миг.
Десять лет... Для человека или даже для полуёкая Цэнь Шэня это долгий срок, но для А-Гуя — лишь песчинки, утекающие сквозь пальцы.
— Но мне очень нравятся эти десять лет. Хоть здесь и тихо, а у Сяо Шэня характер вспыльчивый, но жить здесь очень комфортно, — А-Гуй прищурился, глядя на солнце. — Иногда хочется прожить здесь всю жизнь. Греться на солнышке, дразнить золотых рыбок, слушать перебранки стариков по соседству — неплохая жизнь...
— Ты уйдешь? — Хуань Лэ моргнул.
— Жизнь ёкая бесконечна, ты понимаешь, юный рыцарь? Когда я бороздил моря, тебя еще и в помине не было. Вместо того чтобы думать, куда я уйду, лучше подумай, как прожить дольше меня.
Ого, вот это самомнение.
Но в плане долголетия собака вряд ли может сравниться с черепахой, поэтому Хуань Лэ временно принял этот аргумент и сказал:
— В любом случае, пока А-Цэнь здесь, ты ведь не уйдешь, верно? Ты так о нем заботишься.
А-Гуй промолчал. Он действительно заботился о Цэнь Шэне, хотел, чтобы у него все было хорошо. Это чувство было чистым и сложным одновременно — не дружба, не любовь и не родственные узы. Для старого ёкая, прожившего слишком долго, чувства — слишком тяжелая ноша.
Просто жаль его.
И люди, и ёкаи, дожив до старости, любят счастливые финалы — у них больше нет сил переживать печали. В том возрасте, когда даже опавший лист напоминает о близости конца, не хочется грустить.
Хуань Лэ не понял молчания А-Гуя. Он был слишком молод, и опавшие осенние листья для него были лишь великолепным подарком. Особенно когда гинкго на Западных горах прощались с осенним ветром, покрывая горы золотым ковром, который в лучах заката казался морем красного золота — красота неописуемая.
Если бы А-Цэнь захотел съездить в эпоху Тан, Хуань Лэ непременно посадил бы его на коня и отвез на Западные горы.
Человек и черепаха смотрели на сумах во дворе, и постепенно воцарилась тишина.
Цэнь Шэнь в мастерской медленно открыл глаза, взгляд его был ясным. Он тоже смотрел на дерево сумах, не зная о чем думая, но лицо его оставалось таким же спокойным, как и во сне.
В два часа дня жизнь в маленьком дворике вернулась в привычное русло. Цэнь Шэнь проснулся, пил чай с финиками и продолжал свои исследования. А-Гуй по-прежнему грелся на солнце в коридоре, а Хуань Лэ, вспомнив, что обещал зайти к бабушке Ван, снова ушел.
В последнее время по телевизору повторяли сериал «Дворец Дамин», Хуань Лэ был им очарован и знал всех персонажей наизусть.
Для него это был совершенно новый опыт: люди в сериале были из его эпохи, он, возможно, видел их или слышал о них. Его личные истории, конечно, отличались от тех, что показывали, но ему это совсем не мешало.
В богатых домах любили слушать оперы, и Хуань Лэ с детства переслушал их немало, но ни одна из них не была такой живой, как этот сериал, так ярко демонстрирующий чужие жизни.
Словно настоящие.
Могли ли люди в сериале предположить, что однажды они появятся в этой железной коробке таким странным образом?
Могли ли создатели дворца Дамин предположить, что спустя сотни лет на этой земле, которую они так любили, возникнет другая династия под названием «Дамин»?
Как же это здорово.
Хуань Лэ подумал, что, вероятно, сейчас он и переживает ту самую «редчайшую встречу», о которой говорил Учитель.
12. Самосовершенствование
Вернувшись домой после просмотра телевизора, Хуань Лэ вдруг вспомнил кое-что и с любопытством спросил бабушку Ван:
— Бабушка, а почему вы все называете А-Цэня Леденцом?
Бабушка Ван, услышав такой вопрос, опешила и долго не могла ответить. Поразмыслив, она наконец просияла:
— О, вспомнила, вот как это было.
Десять лет назад, когда Цэнь Шэнь только переехал в переулок Сицзы, у него был лишь один чемодан да черепаха. Он не здоровался с соседями, и никто не приходил его поздравить. Большинство жителей переулка даже не знали, что в глубине кто-то поселился.
Такое положение дел продолжалось два года, и все это время Цэнь Шэнь жил очень замкнуто, почти полностью разорвав связи с внешним миром.
Бабушка Ван, жившая по соседству, видела его чаще всех и очень беспокоилась. Сначала она опасалась, что за стенкой живет преступник, а позже начала переживать, не страдает ли он депрессией или аутизмом, и даже несколько раз пыталась зайти к нему.
Постепенно познакомившись, бабушка Ван поняла его характер и состав семьи, узнала, что он не любит, когда его беспокоят, и поэтому лишь изредка приносила ему еду, поддерживая отношения на расстоянии.
http://bllate.org/book/23137/2477680
Готово:
