Рассвет едва забрезжил, когда черный служебный автомобиль притормозил у черного входа в отель, где остановилась съемочная группа. Дверь открылась, и из машины вышел Цзян И. Слегка наклонившись, он заглянул в салон и с улыбкой произвел:
— Спасибо, что подвезли, госпожа Лян.
Лян Шулань откинула волосы назад, обнажая ярко-красный засос на шее, и легонько похлопала Цзян И по бедру:
— Снимайся прилежно, не позорь меня.
— Я запомнил.
— Иди уже.
Цзян И махнул рукой, поднял воротник джинсовой куртки, чтобы скрыть лицо, и быстро скрылся в отеле.
Как только машина отъехала, он снова показался на улице. Улыбка мгновенно исчезла с его лица. С мрачным видом он закурил, погрузившись в тяжелые раздумья.
Хотя Лян Шулань ничего не сказала, Цзян И чувствовал, что ее интерес к нему заметно остыл. Если сопоставить это с недавним намеком Чжу Синьцы и мужским голосом, который он слышал в трубке во время их последнего разговора, ответ становился очевиден.
Он не любил Лян Шулань, да и она вряд ли питала к нему теплые чувства. Просто у каждого были свои интересы: она наслаждалась плотскими утехами, а он жаждал власти и ресурсов.
Впрочем, по сравнению с другими, у Лян Шулань не было странных причуд, и если ей потакать, с ней было легко иметь дело. Именно поэтому многие в индустрии стремились зацепиться за этот корабль, и Цзян И пока не планировал его покидать.
Однако, если дело действительно шло к концу, нужно было заранее продумать, как извлечь из этих отношений максимум выгоды.
***
На съемочной площадке Фан Сюнье, как обычно, появился раньше всех. Он стоял у кромки воды, куря в густом утреннем тумане. Окутанный дымом, он казался небожителем, далеким от мирской суеты, которого ничто не могло вывести из равновесия.
Цзян И, не понимая, зачем Фан Сюнье притащил его сюда в такую рань обсуждать рассвет — неужели это такая странная причуда творческих людей? — стоял рядом и мысленно ворчал. Этот человек курит так много, что его жена, наверное, постоянно дышит пассивным дымом. Цзян И мельком подумал, не женат ли Ехо, и с долей злорадства решил: с таким скверным характером, как у него, только больной человек мог бы в него влюбиться.
Услышав шаги, Фан Сюнье поднял взгляд, кивнул, сухо ответил на приветствие и снова уставился на морскую гладь.
Какое мне дело? — подумал Цзян И.
— Вы когда-нибудь видели рассвет над морем? — вдруг спросил Фан Сюнье.
Цзян И, не понимая, к чему ведет собеседник, покачал головой:
— Нет. В городе, где я родился, нет моря, только бесконечные горы: перевалишь через одну — за ней другая.
Фан Сюнье затянулся и произнес:
— Еврипид говорил, что море смывает все людские скверны. Из-за своей необъятности морской рассвет всегда впечатляет сильнее, чем на суше. Солнце поднимается из-за горизонта, и весь мир озаряется светом.
— Эври… кто? — переспросил Цзян И.
— Еврипид, — терпеливо повторил Фан Сюнье. — Его называют философом сцены. В университете я очень любил читать его произведения.
— Прошу прощения, — смущенно улыбнулся Цзян И, — я не учился в университете.
Они не были близки, и эта ситуация вызывала неловкость. Цзян И чувствовал себя крайне неуютно, оставшись с Фан Сюнье наедине, пока Чэнь Аньань ходила за завтраком. Он уже собирался найти предлог, чтобы уйти, но Фан Сюнье заговорил снова.
Этот ответ заставил Фан Сюнье искренне удивиться. В голове у него пронеслись десятки историй о Цзян И — трагических, случайных, полных иронии судьбы. На мгновение ему показалось, что он нашел оправдание всем поступкам Цзян И, будто это и была истинная подоплека событий.
— В отличие от ваших ожиданий, мне правда жаль, — Цзян И был в хорошем настроении и даже улыбнулся. — Жизнь — это не искусство. Вокруг полно несчастных людей, но далеко не у всех есть трагические причины для страданий. У каждого свои цели: кто-то живет, ничего не добиваясь, а кто-то хочет стоять на вершине и карабкаться вверх…
— Например, вы? — перебил его Фан Сюнье, искоса взглянув на него.
— А как же иначе? — Цзян И повернул голову и улыбнулся. — А зачем, по-вашему, я пришел в индустрию развлечений? Из любви к искусству? Ради мечты? Если бы за съемки платили гроши, я бы не раздумывая развернулся и ушел.
— Я думал, вы любите играть, — заметил Фан Сюнье, вспомнив, с какой серьезностью и пониманием Цзян И относился к работе, как глубоко погружался в атмосферу роли.
— Люблю, — кивнул Цзян И. — По крайней мере, до тех пор, пока это приносит мне славу и деньги, я буду это любить.
Туман немного рассеялся, и из-за горизонта пробился луч света. Цзян И сунул руки в карманы, сделал несколько шагов вперед и, подняв голову, прищурился:
— У меня нет таких возвышенных идеалов. Я обычный человек: хочу быть популярным, известным и зарабатывать кучу денег.
Он обернулся к Фан Сюнье и тихо добавил:
— Я не видел морского рассвета, но видел рассвет в горах. Солнце пробивается сквозь высокие пики не для того, чтобы что-то осветить, а просто чтобы не дать скрыть свой свет. Мы с вами, господин Фан, всегда смотрели на разные солнца.
Солнце показалось из-за горизонта. Оранжевый, слепящий свет пронзил облака и туман, и мир внезапно стал таким ярким, что стало видно выражение лица каждого человека.
Свет был слишком резким, у Фан Сюнье даже заслезились глаза. Сигарета в его пальцах догорела до пепла, который посыпался на землю, подхваченный морским ветром.
Фан Сюнье смотрел на Цзян И, и внутри у него все дрогнуло. Он не понимал, что это за чувство. Но в этот миг он почему-то позавидовал этому человеку — или, может, это была беспричинная ревность.
Вокруг начали собираться сотрудники, но никто не обратил внимания на двоих мужчин. Только когда подошел Ду Канфу, Цзян И отвел взгляд и вежливо поздоровался:
— Режиссер Ду, доброе утро.
Ду Канфу, потягивая свой лечебный чай, кивнул Цзян И и спросил:
— Как травма?
— Уже намного лучше, — заверил его Цзян И с улыбкой. — На камеру точно не будет заметно.
— Хорошо, что так. В этот раз тебя несправедливо обидели, но не переживай насчет Дун Синхэ, мы со всем разберемся. Просто играй хорошо, не дави на себя.
— Спасибо, режиссер Ду.
Ду Канфу отпил чаю, посмотрел на Фан Сюнье и внезапно вспомнил о важном:
— Господин Фан здесь, значит, он уже рассказал тебе?
— М? — Цзян И перевел взгляд на Фан Сюнье, полный недоумения.
Тот выбросил окурок и невозмутимо ответил:
— Нет, я забыл.
— Кхм-кхм, — Ду Канфу прочистил горло и протянул сценарий. — Вчера господин Фан добавил сцену для Цинь Сина. Мы обсудили это и решили, что такой поворот сделает персонажа еще безумнее и станет отличной подводкой к финалу, где он бросается в море. Посмотри.
Цзян И пробежал глазами текст. В новой сцене Цинь Син рисует облака на берегу и, словно слыша, как они зовут его, впадает в галлюцинации. Он идет за движущимися облаками прямо в море и едва не тонет, но его спасают.
Сцена действительно добавляла образу художника болезненности, делая его глубже и драматичнее. Единственная проблема заключалась в деталях.
— Зачем нужно раздеваться? — спросил Цзян И.
Ду Канфу промолчал, посмотрев на Фан Сюнье.
Тот подумал и ответил:
— Это фантазия. В сознании Цинь Сина он стремится к чистоте и совершенству. Одежда для него — это оковы, ограничения, груз прошлого. Он хочет освободиться.
Объяснение звучало красиво, но Цзян И мало что понял, да его это и не интересовало. С самого начала карьеры он придерживался образа нежного и мягкого парня, и такой резкий переход мог не понравиться фанатам.
— Режиссер Ду, — замялся он, — дело не в том, что я не хочу сниматься. В контракте не было условий о съемках с обнаженным телом. Это произошло внезапно, я совсем не готов, мне очень неловко.
Ду Канфу знал, кто стоит за спиной у Цзян И, и понимал, что тот никогда не играл откровенных сцен. Но раз уж сцена возникла спонтанно, он попытался договориться:
— Ситуация действительно неожиданная. Речь идет только о съемке со спины, кадров будет на пару секунд. Как насчет того, чтобы взять дублера? Все равно ничего толком не будет видно.
Но прежде чем он успел закончить, Фан Сюнье отрезал:
— Только Цзян И.
Цзян И замер, не веря своим ушам:
— Почему?
Фан Сюнье смотрел на него так, словно видел саму душу Цинь Сина, скрытую за этими глазами. Его голос звучал твердо и искренне:
— Потому что эта сцена была написана для тебя.
Для меня?
Эти два слова подействовали как заклинание. Сердце Цзян И, которое до этого казалось невозмутимым, вдруг забилось быстрее. Непонятное чувство захлестнуло его, заставив на мгновение замереть.
Он стоял неподвижно. Казалось бы, нужно было отказаться, но, глядя в глаза Фан Сюнье, он не смог произнести ни слова. В этом взгляде не было ничего лишнего — только он один, Цзян И. Такой искренний, такой сосредоточенный, словно во всем мире больше не существовало ничего другого. Сердце Цзян И колотилось — такого опыта у него еще не было. Никто никогда не был в нем так уверен, а уж тем более — не писал ничего специально для него.
Его сознание опустело, и прежде чем он успел опомниться, он медленно кивнул:
— Я сыграю.
http://bllate.org/book/22930/2442485
Готово:
