Готовый перевод Top Tier Favor / Верховная благосклонность: Глава 20

Сюй Цин'ай поспешно натянул ремень безопасности и, как только Лян Чанцин тронулся с места, выпрямился, уставившись на дорогу перед собой.

— Хочешь пить? Я не знал, что ты любишь, поэтому купил горячий лимонный чай, — Лян Чанцин протянул руку, включил музыку в машине и под аккомпанемент плавно льющейся мелодии передал бумажный стаканчик.

Сюй Цин'ай принял его обеими руками:

— Спасибо, брат Лян.

Лян Чанцин убрал руку и с улыбкой спросил:

— Сначала на выставку? Ты уже ел?

На самом деле Сюй Цин'ай еще не ел, но рассказывать об этом Лян Чанцину не хотелось, поэтому он ответил:

— Да, уже перекусил.

Лян Чанцин вел машину не спеша, он оказался очень приятным собеседником, умел находить темы, которые были естественными и интересными. Сюй Цин'ай постепенно расслабился, покусывая соломинку в стаканчике:

— Я думал, раз твои картины производят такое сильное впечатление, то и сам ты человек крутой и эпатажный. Не ожидал, что ты такой легкий в общении и остроумный.

Лян Чанцин издал удивленное «м?», повернул голову к Сюй Цин'аю и с любопытством спросил:

— Это разочарование?

— Конечно нет, просто чувствуется небольшой контраст, — ответил Сюй Цин'ай.

Лян Чанцин мягко усмехнулся:

— У меня был наставник за границей, очень романтичный англичанин. Он как-то сказал фразу, которую я запомнил на всю жизнь.

Сюй Цин'ай повернулся к нему, ожидая продолжения. Лян Чанцин намеренно выдержал паузу и лишь через несколько секунд произнес:

— Неожиданность дарит удивление, а контраст рождает любовь. Похоже, мои картины любят отчасти именно из-за этого контраста в образе, так что мне стоит быть осторожнее и поддерживать его.

Выставка проходила в Художественном музее Пинчжоу, темой была «Любовь». Сюй Цин'ай ожидал увидеть нечто обобщенное и пафосное, но, войдя внутрь, понял, что под этим словом подразумевается любовь между мужчиной и женщиной, однополая любовь, любовь между старыми и молодыми... все виды любви, признанные и непризнанные обществом.

Сюй Цин'ай остановился перед одной из картин. Она не имела отношения ни к технике, ни к балансу цвета, в ней даже не соблюдалась элементарная композиция. Ладони, испачканные краской, хаотично размазывали ее по холсту — первобытно и яростно. Отпечатки рук переплетались: люди, животные, растения. Кто-то тянулся вверх, кого-то безжалостно рвали и тянули вниз, но никто не избежал участи — всех их накрывало мутной водой.

Сюй Цин'ай внезапно вспомнил, как год назад он сам оказался под прицелом людской молвы.

— Ну как? — спросил Лян Чанцин.

Сюй Цин'ай очнулся и, глядя на полотно, ответил:

— Очень сильная визуализация, она легко цепляет за живое. Вероятно, в этом и заключается успех художника: каждый мазок — это история. Мне еще предстоит долгий путь.

Лян Чанцин улыбнулся:

— Мало кто способен оценить его работы, и еще меньше тех, кто умеет так точно их описывать. Он был бы тронут, услышав это. Пойдем, познакомлю тебя с ним.

Сюй Цин'ай подошел вслед за Лян Чанцином к седовласому мужчине и слегка удивился. Тот окинул его взглядом:

— Что такое? Думаешь, я слишком стар, чтобы рисовать такое?

Сюй Цин'ай поспешно покачал головой:

— Нет, что вы.

Лян Чанцин представил их друг другу и добавил:

— Ро Фэй, не пугай его.

Ро Фэй хмыкнул:

— Ну хватит тебе.

Сегодня была персональная выставка Ро Фэя, работ было немного. Ро Фэй водил их по залам, рассказывая об источниках вдохновения, а Сюй Цин'ай внимательно слушал и сделал несколько фотографий на память.

Лян Чанцин с улыбкой поддразнил его:

— Хочешь сфотографироваться с Ро Фэем?

Сюй Цин'ай тут же спросил:

— Можно?

Лян Чанцин подошел к Ро Фэю, переговорил с ним, а затем отдал телефон прохожему, сказав пару слов, и вернулся:

— Ты не против, если я тоже присоединюсь?

— Конечно, конечно, — поспешно согласился Сюй Цин'ай.

Прохожий сделал снимок, Лян Чанцин переслал его Сюй Цин'аю в WeChat и, убрав телефон в карман, взглянул на время:

— Поедем обедать?

Сюй Цин'ай только сейчас почувствовал, что проголодался:

— Позвольте мне пригласить вас, спасибо, что привели на выставку.

— В таком случае не буду отказываться, — Лян Чанцин легко согласился. Он выбрал ресторан с уютной атмосферой неподалеку от музея и, взяв меню, заказал несколько сладких блюд сучжоуской кухни. — Так пойдет? В прошлый раз я заметил, что ты любишь сладкое.

— Господин Лу, насчет нашего магазина... — мужчина заметил, что выражение лица его собеседника изменилось, осекся и проследил за его взглядом.

В юго-восточном углу зала двое гостей оживленно беседовали. Один из них сидел спиной, но обрывки их разговора были слышны.

Что? Что случилось? Враги?

— Господин Лу? Вы знакомы с ними? Хотите подойти поздороваться? — мужчина обернулся к помощнику, идущему следом, но тот лишь пожал плечами, показывая, что не в курсе.

Лу Лишу отвел взгляд от Сюй Цин'ая и сухо произнес:

— Не знаком.

— О, хорошо. Тогда прошу вас, — мужчина жестом указал путь. Он не понимал почему, но в тот миг почувствовал, как атмосфера вокруг Лу Лишу стала тяжелой и гнетущей, отчего по спине пробежал холодок.

После обеда Сюй Цин'ай почувствовал, что переел. Под предлогом похода в уборную он направился к стойке, чтобы расплатиться, но ему вежливо сообщили:

— Ваш счет уже оплачен.

Сюй Цин'ай обернулся на Лян Чанцина — тот не вставал с места, поэтому он снова спросил кассира:

— Кто это сделал?

Тот покачал головой:

— Простите, мы не можем разглашать информацию.

Сюй Цин'ай огляделся, не увидев ни одного знакомого лица. У него было немного друзей, кто же мог заплатить за него?

— Могу я хотя бы узнать фамилию?

— Извините, я не могу сказать.

Лян Чанцин увидел, что Сюй Цин'ай долго не возвращается, и, решив, что у того возникли проблемы с оплатой, подошел сам:

— Что случилось?

Сюй Цин'ай покачал головой:

— Все в порядке.

— Пойдем, отвезу тебя в университет.

Сюй Цин'ай вышел на улицу, взглянул на часы и сказал:

— Не стоит беспокоиться, у меня еще есть дела, я сам доберусь на такси.

Лян Чанцин не стал настаивать, улыбнулся и ответил:

— Хорошо, до встречи.

Сюй Цин'ай кивнул ему, а как только тот уехал, поймал такси и помчался в Е Ся Хуа.

На следующей неделе начинались зимние каникулы, в запасе оставалось всего двадцать с лишним дней, нужно было ускорить работу. До открытия, о котором говорил Се Тин, оставалось полтора месяца, не считая новогодних праздников. В общежитии на каникулах жить не разрешали, Сюй Цин'ай подсчитал деньги — на жизнь хватало, но на отель точно нет, поэтому пришлось просить администрацию университета позволить ему остаться еще на несколько дней. Ему разрешили пожить до самого Нового года, но после праздников — нет, персонал уходил на выходные, и делать исключение ради одного студента никто не собирался.

Сюй Цин'ай радостно согласился хотя бы на это и со спокойной душой остался в Е Ся Хуа. Он забыл об одном: Се Тин приставил к нему водителя. Тот оказался на редкость упрямым и каждый день ровно в десять вечера требовал, чтобы Сюй Цин'ай возвращался в общежитие, ни минутой позже.

Сюй Цин'ай сложил ладони в умоляющем жесте:

— Дядя, ну подождите еще немного, пожалуйста! Я еще чуть-чуть порисую и сразу поеду. Вы пока посидите здесь, отдохните.

Водитель беспомощно посмотрел на него:

— Нельзя, босс приказал доставить вас в общежитие к десяти.

Сюй Цин'ай попытался убедить его:

— Сейчас всего десять, я все равно не буду спать, когда вернусь. В любом случае, раз уж я все равно не сплю, лучше позвольте мне порисовать подольше. Если вы не скажете, господин Се не узнает.

Водитель в замешательстве ответил:

— Я не могу решать такие вопросы.

— Тогда так, — предложил Сюй Цин'ай, — вы поезжайте домой, а я доберусь сам. Сделайте вид, что не знаете, что я остался в Е Ся Хуа.

— Учитель Сюй, вы меня подставляете, — вздохнул водитель.

Видя, что тот ни в какую не соглашается, Сюй Цин'ай выпалил:

— Тогда тащите меня силой, иначе я останусь здесь рисовать до полуночи!

Водитель, конечно, не мог его тащить, но и позволить ему остаться не имел права. Пришлось писать Лу Лишу и спрашивать разрешения. Через некоторое время пришел ответ: В последний раз.

Сюй Цин'ай с надеждой посмотрел на него:

— Можно?

Водитель обреченно кивнул. Сюй Цин'ай не стал злоупотреблять добротой и в полночь отложил кисть. Машин на дорогах почти не было, и в общежитие он вернулся еще до часа ночи. В здании отключили электричество, воду и отопление. Сюй Цин'ай утром набрал чайник кипятка, в темноте помыл ноги и поскорее залез под одеяло. Он ужасно мерз, долго лежал, свернувшись калачиком, пока хоть немного не согрелся. В комнате стояла мертвая тишина, и даже звук собственных шагов по лестнице пугал его, но, к счастью, в последние дни S присылал ему много голосовых сообщений, что помогало не падать духом в ночной тишине.

Сюй Цин'ай, кутаясь в одеяло, написал ему: Ты спишь?

S: Еще нет. Вернулся в общежитие?

Сюй Цин'ай зажал кнопку записи:

— Только что помыл ноги, так холодно... Ты не мерзнешь?

S: Нет.

Сюй Цин'ай немного поколебался, но решил довериться порыву:

— Я хочу послушать твой голос. Ты не занят?

S сразу же позвонил. В комнате он был один, поэтому наушники не понадобились. Сюй Цин'ай зарылся в одеяло, его голос звучал глухо, с легким оттенком прохлады и влаги:

— Алло.

S: Очень холодно?

— В общежитии отключили отопление, я никак не могу согреть постель... Хотя ладно, неважно. Знаешь, сколько я сегодня нарисовал?

S: Ждешь, что я тебя похвалю?

Сюй Цин'ай почувствовал, что хвалить его не собираются — S всегда был против его ночных бдений, поэтому решил признаться во всем, чтобы смягчить наказание:

— Я просто хотел закончить пораньше, чтобы у нас было больше времени поговорить. И как только пробило двенадцать, я сразу поехал в общежитие, больше не рисовал.

S: И что дальше?

Сюй Цин'ай слегка прикусил губу, представляя его настроение, и осторожно спросил:

— Мне так холодно, я хочу немного утешения, не знаю, получу ли его.

S: Например?

— Например... хочу увидеть фото, как ты поправляешь галстук. Можно, брат? — голос Сюй Цин'ая звучал мягко, с отчетливой ноткой кокетства, перед которой невозможно было устоять.

Уши Лу Лишу словно коснулся кончик маленького язычка, вызвав легкий электрический разряд.

— Я уже переоделся в пижаму. Завтра покажу.

— Мне так холодно, мои ноги превратились в ледышки...

Лу Лишу помолчал, затем с тяжелым вздохом поднялся, чтобы найти в шкафу костюм и галстук. Сюй Цин'ай услышал шорох, а затем отчетливый звук телефона, ложащегося на стол. Он осмелел:

— Может, включишь видеосвязь? Хочу посмотреть, как ты переодеваешься.

S: Нет.

Сюй Цин'ай фыркнул:

— Жадина.

S переодевался не слишком быстро, и Сюй Цин'ай невольно представлял, как он снимает пижаму, как надевает рубашку, брюки, ремень, галстук, пиджак... Его длинные пальцы, затягивающие узел, казались сексуальнее, чем если бы он раздевался.

— Почему ты до сих пор не оделся?

В смехе S слышалась нотка бессилия:

— Не торопи меня.

Сюй Цин'ай потерся щекой о теплое одеяло. Когда S произнес это, он, кажется, поднял телефон — голос звучал совсем близко, словно насмешка прямо у уха. Звонок прервался, а через десяток секунд пришло видео. Сюй Цин'ай тут же открыл его.

На фоне белой стены S стоял в безупречно черном костюме, с темно-синим галстуком и серебряным зажимом. Одной рукой он держал телефон, пальцами правой руки подцепил узел галстука, и на тыльной стороне ладони отчетливо выступили вены. Галстук ослаб, S склонил голову, и пальцы с силой потянули его, окончательно развязывая. На фоне строгой белой рубашки это выглядело невероятно притягательно.

Сюй Цин'аю вдруг показалось, что S сейчас сорвет с себя рубашку и придет, чтобы обнять его. Дыхание стало тяжелым. Он снова и снова пересматривал это короткое видео, думая о том, что если бы тот обнял его, вырваться было бы невозможно. Если бы он приказал своим холодным, низким голосом не сметь дергаться, Сюй Цин'ай точно бы послушался.

Тело Сюй Цин'ая охватил жар, даже дыхание стало обжигающим. Он высунул голову из-под одеяла, чтобы глотнуть воздуха, а когда снова посмотрел в телефон, увидел, что видео удалено.

Сюй Цин'ай напечатал: Почему удалил? Я еще не насмотрелся.

S: Потому что я жадный.

Сюй Цин'ай замер на пару секунд, затем нажал на запись и проворчал:

— Как же ты умеешь помнить обиды.

S снова позвонил. Сюй Цин'ай перевернулся, не в силах сдержать внутренний жар, и начал обходными путями напрашиваться:

— Хочешь посмотреть на мою настенную роспись? Завтра последний день, а вечером я уезжаю домой.

S помолчал и ответил:

— В другой раз.

Сюй Цин'ай разочарованно зарылся в одеяло:

— Ты вечно говоришь в другой раз. Ты что, совсем не хочешь со мной видеться?

S: Нет, просто завтра неудобно.

Сюй Цин'ай не знал, правда ли у него дела или он просто не хочет встречи, но голос невольно стал гнусавым:

— Но в следующий раз мне будет уже двадцать лет.

На другом конце провода воцарилась тишина, Сюй Цин'ай слышал ровное дыхание мужчины. S молчал, словно находясь в затруднении. Сюй Цин'ай ответил за него:

— Ладно, не хочешь — не надо. Я не тороплюсь, подожду, пока ты будешь готов.

Через некоторое время Сюй Цин'ай услышал, как S тихо вздохнул:

— После праздников я найду время встретиться.

— Правда?

S: Правда.

Сюй Цин'ай, свернувшись в постели, тихо попросил:

— Тогда не обмани девятнадцатилетнего Сюй Цин'ая, ладно? Когда ему исполнится двадцать, мы встретимся.

S помолчал несколько секунд:

— Хорошо.

Сюй Цин'ай улыбнулся:

— А как ты будешь праздновать Новый год? С семьей?

S: Да. А ты?

Сюй Цин'ай помолчал две секунды:

— Ага, я тоже с семьей. Ты умеешь лепить пельмени?

S: Нет.

— Вот как, — Сюй Цин'ай не мог представить S на кухне, — я тоже не умею. Но говорят, в новогодние пельмени нужно класть сахар — кто его найдет, тому весь год будет везти. Ты не забудь поесть пельменей.

S: Хорошо.

Сюй Цин'ай начал клевать носом, но спать не хотелось. Заметив, что настроение у S сегодня хорошее, он осмелел и спросил, нельзя ли не класть трубку. Раньше, когда Фэй Юймин встречался с девушкой и они часами висели на связи, Сюй Цин'ай этого не понимал: какой смысл в таком общении? Слушать, как кто-то сопит в трубку? Теперь он все понял.

***

Сюй Цин'ай проспал, не выключив голосовую связь, и утром телефон оказался разряжен. Когда он в спешке добежал до ворот университета, водитель с досадой сказал:

— Полиция уже три раза приезжала.

Сюй Цин'ай поставил телефон на зарядку и, включив его, увидел, что уже почти одиннадцать.

Водитель, увидев его виноватое лицо, рассмеялся:

— Шучу. Но ждать пришлось долго, и телефон был недоступен, я уж думал через полчаса идти в общежитие искать тебя.

Сегодня был последний день работы в Е Ся Хуа, завтра — канун Нового года, и ему нужно было ехать домой. Яньчэн и Пинчжоу находились недалеко, четыре с половиной часа пути. Сюй Цин'ай купил билет на вечер, вышел из автобуса после десяти вечера и тут же чихнул от резкого перепада температур. Натянув шарф повыше, он направился к выходу. У вокзала дежурило много такси, он сел в первое попавшееся, назвал адрес и отправил S сообщение, что добрался. S, видимо, был занят и не ответил сразу.

Сюй Цин'ай убрал телефон и посмотрел в окно, где по радио играла веселая новогодняя музыка. Водитель, мужчина лет пятидесяти, в ожидании зеленого света повернул голову к нему:

— На каникулы? Почему так поздно едешь? Завтра же Новый год.

Сюй Цин'ай не любил болтать с незнакомцами, поэтому лишь буркнул:

— Угу.

Водитель не обиделся, улыбнулся:

— Мой сын примерно твоего возраста. Такой проказник, в первый же день каникул примчался, целыми днями в игры играет, балбес.

Сюй Цин'ай поднял на него глаза. Хотя водитель жаловался, в его голосе сквозили гордость и любовь.

— На кого учишься? Мой сын на физика, я в этом ничего не понимаю, но главное — в университет поступил, я спокоен.

— Я учусь на художника, рисую, — ответил Сюй Цин'ай.

— Рисовать — это хорошо, талант. А чего тебя никто не встретил? Ночь на дворе, совсем замерз, небось?

Сюй Цин'ай помрачнел, опустил глаза:

— Ничего, нормально.

У водителя зазвонил телефон, он включил громкую связь. Судя по всему, звонил сын, который сразу начал ворчать, что отец снова работает ночью и не бережет себя, и что он уже сам может зарабатывать, так что отцу не нужно так надрываться. Водитель добродушно посмеялся:

— Делать все равно нечего. Ладно, ладно, это последний пассажир, отвезу его и домой.

— Вы очень счастливый человек, — тихо сказал Сюй Цин'ай.

— Дети вырастают и начинают командовать, не поймешь уже, кто из нас старший, — рассмеялся водитель.

Сюй Цин'ай отвернулся к окну. Желтый свет уличных фонарей падал на красные праздничные фонарики, создавая атмосферу шумного одиночества. Старый район выглядел запущенным, многие фонари не горели, повсюду чувствовался запах тлена и разрухи.

Выйдя из машины, Сюй Цин'ай осторожно перешагнул через лужу и чуть не споткнулся о разбитое ведро. В подъезде проводка была старой, лампочки шипели и мигали, словно готовы были в любую секунду погаснуть навсегда. Сюй Цин'ай закрыл лицо шарфом и медленно поднялся на шестой этаж. Постучав, он терпеливо стал ждать.

Прошло целых три минуты, прежде чем дверь открылась. Мачеха Цзян Хуэй, увидев его, первым делом спросила:

— Ты чего приехал?

— А я не могу приехать? — ответил Сюй Цин'ай.

Цзян Хуэй поморщилась, холодно бросила «а» и добавила:

— Заходи.

В гостиной по телевизору шла популярная игра, бледный подросток сидел с джойстиком в руках, а услышав шум, обернулся и вскинул бровь.

Цзян Хуэй мягко сказала:

— Цзычэнь, что же ты брата не поприветствуешь?

Сюй Цзычэнь небрежно бросил:

— Он мне не родной брат, чего его приветствовать.

Цзян Хуэй повернулась к Сюй Цин'аю:

— Ну ты даешь, приехал без предупреждения. Мы ужин не готовили, иди отдохни, я сейчас что-нибудь состряпаю.

Сюй Гуанчэн как раз вышел из ванной и тоже удивился:

— Ты чего приехал?

Они задали один и тот же вопрос, словно его появление здесь было чем-то совершенно неуместным.

— Я приехал забрать вещи, завтра уеду, — сказал Сюй Цин'ай.

Сюй Гуанчэн нахмурился, собираясь уже закатать рукава, но Цзян Хуэй удержала его:

— Хватит, ребенок приехал, не надо с ним ссориться.

— Папа, купи мне новые кроссовки, дай денег, — Сюй Цзычэнь, закончив игру, подошел к отцу, ласкаясь.

Сюй Гуанчэн был готов баловать его во всем, но обувь стоила слишком дорого, поэтому он мягко начал торговаться:

— Подожди, вот получу зарплату и куплю.

Сюй Цзычэнь недовольно пнул журнальный столик и, заметив Сюй Цин'ая, просиял:

— Папа, пусть брат купит! У него же много денег, да?

— Деньги твоего брата нужны на твое лечение, — отрезал Сюй Гуанчэн.

Видя, что отец не соглашается, Сюй Цзычэнь начал капризничать:

— Не хочу! Хочу именно эти кроссовки! У всех одноклассников есть, а у меня нет, они будут надо мной смеяться!

Сюй Цзычэнь умел закатывать истерики, через пару минут он уже рыдал во весь голос, отчего у всех начала болеть голова. Сюй Цин'ай, уставший после долгой дороги, направился в свою комнату.

— Постой, — окликнул его Сюй Гуанчэн. — Есть лишние деньги? Купи брату обувь, после праздников я верну.

Сюй Гуанчэн редко использовал такую формулировку, обычно он просто угрожал. Например, если не дашь денег, я приеду в университет и расскажу всем твоим учителям, друзьям и однокурсникам, какой ты бессердечный.

Сюй Цин'ай пытался бороться, сопротивляться, идти на компромиссы. С тех пор как он начал зарабатывать, Сюй Гуанчэн бесчисленное количество раз приходил в университет и позорил его перед всеми. В конце концов он не выдержал, сказал, что больше не даст ни копейки, и даже подрался с ним.

Сюй Гуанчэн больше месяца устраивал скандалы в университете, почти все знали, что его отец падал перед ним на колени, умоляя «проявить милосердие» и спасти брата. После истории с Яньмэй он почти не мог выходить из дома, но никого не волновало, как он живет. Позже Сюй Синду забрал его в университет Пинчэн, и Сюй Цин'ай думал, что наконец-то свободен, но даже представить не мог, что Сюй Гуанчэн придумает новый способ шантажа: если он не послушается, тот всем докажет, что его действительно содержал Ци Бохун.

У Сюй Цзычэня был врожденный порок сердца, любые волнения были ему противопоказаны, поэтому вся семья исполняла любой его каприз.

— Я не буду покупать ему кроссовки.

Сюй Цин'ай захлопнул дверь, отрезая все дальнейшие слова отца, запер ее на замок и приставил стул для верности. Он переоделся в пижаму и, забравшись под одеяло, задрожал — в его комнате отопление не работало. Снаружи все еще слышался плач, Сюй Цин'ай раздраженно натянул одеяло на голову, но потом сбросил его и уставился в потолок.

Он никогда не видел Сюй Гуанчэна таким — уступчивым, любящим, потакающим. Это было небо и земля по сравнению с тем яростным и жестоким человеком из его воспоминаний.

Сюй Цин'ай протянул руку, глядя на шрам на запястье, похожий на сороконожку. Его рождение не было счастливым. Сюй Гуанчэн и его мать Су Хун влюбились с первого взгляда и через неделю поженились. В их браке не было никакой любви, только бесконечные ссоры. Оба были вспыльчивыми, к тому же бизнес Сюй Гуанчэна прогорел, он начал пить и опустился на самое дно. Ссоры становились все сильнее, доходило и до драк.

Маленький Сюй Цин'ай боялся их ссор, дрожал за дверью комнаты, умоляя их перестать, но в ярости Сюй Гуанчэн отвесил ему такую пощечину, что у ребенка потемнело в глазах. Он падал на пол и отчаянно плакал, надеясь, что они обратят на него внимание, но это лишь подливало масла в огонь.

Су Хун обвиняла его в том, что он обуза, иначе бы она давно развелась. Сюй Гуанчэн отвечал, что это она сама захотела родить, никто этого ребенка не просил, лучше бы сделала аборт.

Су Хун усмехалась:

— А сейчас убить его не то же самое? Глаза бы мои тебя не видели! Бей, если смеешь, убей его прямо сейчас!

Сюй Цин'ай не понимал, шутит она или говорит серьезно, он в ужасе дрожал, умоляя отца не бить его, умоляя маму не позволять папе бить его.

Позже Су Хун не выдержала и в семь лет Сюй Цин'ая молча ушла из дома. Сюй Гуанчэн запил еще сильнее, начал играть в азартные игры, а проигрываясь, срывал злость на ребенке. Сюй Цин'ай не помнил, сколько тетрадей было порвано, сколько побоев и оскорблений он вынес. Он боялся спать, боясь, что отец внезапно ворвется в комнату и вытащит его из кровати.

Когда учитель случайно заметил синяки и предложил директору поговорить с родителями, Сюй Гуанчэн, пьяный и красный, клялся, что больше пальцем не тронет сына, но, вернувшись домой, избил его еще сильнее.

— Я тебе покажу, как жаловаться!

Маленький Сюй Цин'ай сжался в комок, умоляя о пощаде:

— Папа, я знаю, что виноват, больше не буду, пожалуйста, не бей меня!

Сюй Гуанчэн, устав бить, бросил палку и ушел пить. Сюй Цин'ай с трудом поднялся с пола, два дня пролежал в кровати с температурой сорок, но выжил. И именно в тот день у него впервые случился приступ гипервентиляции.

Чужая, тревожная боль накрыла его с головой. Сюй Цин'ай сжался на земле в конвульсиях, и когда онемение стало почти полным, он в отчаянии подумал, что умирает.

Позже, с огромным трудом узнав адрес работы матери, он прибежал туда пешком.

Внутрь компании его не пустили, поэтому он присел у цветочной клумбы и стал ждать. Лишь когда стемнело, появилась Су Хун.

Он тут же вскочил, но ноги затекли, и он рухнул на землю. Превозмогая резкую боль, он, прихрамывая, подбежал к ней:

— Мама!

Глаза Сюй Цин'ая покраснели, слезы градом покатились по щекам. От обиды он не мог вымолвить ни слова, лишь всхлипывал, пытаясь ухватить её за руку.

Рядом с Су Хун шёл мужчина. Он подозрительно спросил:

— Кто этот ребенок?

Су Хун тут же отстранилась от Сюй Цин'ая и с улыбкой ответила мужчине:

— Наверное, потерялся. Видимо, маму ищет. Ты иди в машину, подожди меня, я сейчас выясню, в чем дело, и сразу приду.

Мужчина кивнул и ушел.

Су Хун достала из сумочки стоюановую купюру и протянула Сюй Цин'аю:

— Возьми деньги, возьми такси и езжай домой. У меня дела, я не могу тебя отвезти.

Сюй Цин'ай всхлипнул:

— Мама, я...

Су Хун резко оборвала его, оттащила в сторону и понизила голос:

— Мы с твоим отцом развелись. Тот мужчина — мой нынешний парень. Будь послушным, не разрушай мамино счастье.

Сюй Цин'ай отчаянно замотал головой, вцепился в край её одежды и, задыхаясь от рыданий, умолял:

— Папа бьет меня, забери меня с собой, мама, забери меня! Я буду послушным, я буду слушаться, мама, забери меня с собой!

Су Хун решительно разжала его пальцы, взяла за плечи и произнесла:

— Будь умницей. Мама не то чтобы не хочет тебя, просто у неё нет возможности тебя растить. Сейчас я беременна, в будущем нужно будет содержать новую семью. Послушайся меня, не разрушай моё счастье, которое так нелегко мне досталось, хорошо?

Сюй Цин'ай посмотрел на её живот, и руки, которыми он умолял, медленно опустились.

Разрушать.

Его существование... это разрушение.

Спина Су Хун удалялась. Стоюановая купюра, зажатая в ладони, казалась ножом, от которого он истекал кровью.

Сюй Цин'ай сжал деньги и яростно вытер слезы.

Он положил купюру на клумбу и пошел домой пешком.

С тех пор он больше никогда не плакал. Даже когда болел или получал травмы, даже когда Сюй Гуанчэн сломал ему руку — что бы ни случалось, он не проронил ни слезинки.

Каждый раз, когда хотелось плакать, он заставлял себя улыбаться, и постепенно разучился плакать вовсе.

Сюй Цин'ай поднял руку и прикрыл глаза. Снаружи шум немного стих: видимо, Сюй Цзычэнь добился своего и получил новые туфли, поэтому перестал кричать.

Все говорят, что плачущим детям дают конфеты. Сюй Цин'ай тоже плакал, но в ответ получал только побои, поэтому со временем перестал.

Он был слабым здоровьем, и когда заболевал, приходилось справляться в одиночку, а если становилось совсем невмоготу — идти в больницу самому. Сюй Цзычэнь тоже рос хилым, но его окружали заботой.

Сюй Цин'ай, сжавшись под одеялом, слушал смех семьи из трех человек за дверью и чувствовал себя чужим на этом празднике жизни.

Его никогда никто не хотел.

Ни отец, ни мать — каждый стремился избавиться от него.

http://bllate.org/book/22928/2442325