Увидев, что юноша долго не отвечает и продолжает лежать на полу, куда его только что пнули, тот словно вспомнил о чём-то, внезапно прозрел и протянул:
— Ой, неужели молодой господин из клана Шэнь брезгует Питательным раствором низшего качества? И то верно, с чего бы молодому господину падать ниц и слизывать его с пола? Молодой господин ведь не собака, верно? Ха-ха-ха-ха! Даже собаки не станут есть то, что валялось на земле!
Стоило ему рассмеяться, как сопровождавший его мужчина тоже зашёлся в хохоте. Однако юноша, который с момента удара так и не сдвинулся с места, не проявил ни единой эмоции. Назлорадствовав и вдоволь поиздевавшись некоторое время, они потеряли интерес и вскоре ушли.
Камеры Имперской тюрьмы были полностью сделаны из металла. Ледяной холод стен проникал сквозь тонкую робу заключённого, пробирая до костей его и без того ослабленное тело, но вместе с тем это делало его мысли куда более ясными.
Он приподнялся на локтях и медленно открыл глаза. В его угольно-чёрных зрачках затаилась неукротимая ненависть и ярость, подобные бушующей посреди темной ночи буре, которая мгновение спустя вновь погружается на морское дно и затихает.
Вряд ли в Империи остался хоть кто-то, кто не знал его имени.Он был старшим из двух детей, оставшихся после гибели клана Шэнь, звали его Шэнь Моянь, а младшую девочку звали Шэнь Цзин.
Точно как и предполагали во внешнем мире, в Имперской тюрьме никто и не думал относиться к ним как к пятнадцатилетнему подростку и девятилетнему ребёнку. Они — кровь предателей родины, и все вокруг считали, что они должны последовать за своими родителями.
Ещё бы не считать.
Если бы только была возможность, он бы и сам предпочёл принять наказание вместе с семьей, а не стоять у эшафота, закрывая руками глаза младшей сестре и воочию наблюдая, как жизни его родных обрывает выстрел.
Шэнь Моянь от начала и до конца не верил вынесенному Империей приговору. Никто знал его семью лучше, чем он сам. Когда сестрёнка, подняв голову, наивно спрашивала его, неужели папа и мама действительно те самые плохие люди, о которых все говорят, он мог лишь покачать головой. Имперская тюрьма была сплошь утыкана камерами наблюдения, любое слово записывалось, и он не смел произнести вслух то, что думал на самом деле — если бы его слова использовали недоброжелатели, это могло навредить даже сестре.
Шэнь Моянь никогда прежде не чувствовал себя столь беспомощным и одиноким, когда каждый шаг, каждое движение приходилось совершать с предельным удивлением и осторожностью. Клан Шэнь всегда придерживался абсолютного нейтралитета, и с самого детства Шэнь Моянь ни о чём не тревожился. Его окружал мир без козней и подковёрной борьбы, а о распрях между высшими эшелонами Империи он слышал лишь урывками из редких разговоров родителей. По сути, он был самым обычным беззаботным ребёнком, выросшим в счастливой семье.
Сейчас он не знал, какие слова можно произносить, а какие нельзя, поэтому решил просто молчать. Ирония заключалась в том, что это как нельзя лучше соответствовало его имени.
Большая часть Питательного раствора вытекла на пол, и на дне стеклянной трубки осталась лишь жалкая капля.
Шэнь Моянь поднял её, выпил остатки, смахнул несуществующую пыль с одежды и прислонился спиной к стене в углу, чтобы отдохнуть.
Империя была безжалостна к преступникам. Неизвестно, сколько ослабленных заключённых в конце концов замерзали насмерть на металлических нарах в камерах. В Империи не существовало времён года, и откуда бы ни дул ветер, он всегда нёс с собой леденящий холод. Шэнь Моянь подложил под спину выданное тюремное одеяло и кое-как завернулся в него, так оказалось немного теплее, чем спать прямо на голом железе.
Ему нужно было беречь силы: завтра предстояло идти на каторжные работы, назначенные Имперской тюрьмой. Сестра ещё слишком мала, и ему придётся выполнять норму за двоих, чтобы они оба могли каждую неделю получать свою порцию низкосортного Питательного раствора.
Он заставил себя заснуть, но колоссальное нервное напряжение в сочетании с лютым холодом не позволяли забыться крепким сном. В итоге до самого утра он проспал в полубреду всего часа два-три.
Когда голова всё ещё гудела от тяжёлого дурмана, дверь его камеры открылась. Точнее, открылись двери камер всех заключённых. Высокотехнологичная система наблюдения Имперской тюрьмы гарантировала, что ни один узник не сможет сбежать, однако разборки между самими заключёнными её абсолютно не волновали.
Империю не заботило, выживут преступники или нет. Под влиянием времени человеческая народившаяся натура ничуть не возвысилась, и все здесь жили под прессом постоянного давления. Что же до тех, кто преступил закон, никто не верил, что исправительные работы способны полностью очистить их души — уж лучше сгинуть и умереть в тюрьме, чем дождаться окончания срока и выйти на свободу.
Шэнь Моянь прекрасно это понимал, ведь он сам был гражданином Империи. Когда-то давно у него были схожие мысли, но они строились на уверенности в том, что он-то сам никогда не опустится до подобного. В Шэнь Мояне жила гордость, свойственная подросткам его возраста, вот только теперь от этой гордости осталась лишь пыль, которую стоило подуть ветерку — и она исчезла бы без следа.
Он должен выжить. Не только ради того, чтобы отыскать доказательства клеветы на его семью, но и чтобы защитить свою маленькую сестрёнку. Сколько бы близких друзей ни крутилось вокруг неё раньше, теперь, кроме него, некому было её защитить.Шэнь Моянь немного успокоил дыхание, встал, аккуратно сложал одеяло и по тюремному коридору направился к месту работ. Кто-то, проходивший мимо и заметивший, как он складывает постель, презрительно усмехнулся, но Шэнь Моянь оставил это без внимания.
Этот коридор соединял три зоны: в одной располагался завод, в другой — ферма, а в третьей — шахты. Шэнь Моянь направлялся именно в шахты. И хотя сейчас его тело выглядело не самым лучшим образом, результаты медицинского осмотра при поступлении в тюрьму показывали, что он гораздо здоровее обычных людей: всё-таки его семья жила в изобилии, и питался, а также одевался он всегда самым лучшим образом.
Его младшую сестру Шэнь Цзин распределили на ферму. Хотя это и называлось фермой, большая часть процессов там была механизирована, и от неё требовалось лишь выполнять простую работу, так что ей было намного легче.
Маршруты в Имперской тюрьме были довольно запутанными, однако перед началом пути к рабочим местам все дороги сходились у одного общего перекрёстка.
Шэнь Моянь немного постоял на перекрёстке в ожидании. Никто не стал бы его подгонять — даже если бы он вообще отказался работать, в худшем случае он бы просто не выполнил норму и в конце концов умер от голода в собственной камере.
Вскоре он дождался сестру, которая подбежала к нему лёгким бегом. Она была такой маленькой, что, даже встав на цыпочки, доставала ему лишь до груди. Тюремная роба серого цвета сидела на ней мешком и была ей явно велика, из-за чего девочка походила на несчастного малыша, угодившего в кучу мусора.Девятилетняя Шэнь Цзин улыбалась всё так же беззаботно и невинно, словно ничего не произошло и она вовсе не провела почти целый месяц в этой тюрьме. Едва увидев его, она радостно обняла его за талию и, запрокинув голову, сладко позвала:
— Братец!
Шэнь Моянь машинально хотел, как раньше, ласково ущипнуть её за щеку, но после бессонной ночи его руки, пожалуй, были холоднее льда. Поэтому он на мгновение замер и в конце концов лишь погладил её по голове.
Окружающие постепенно расходились по своим рабочим зонам. До закрытия дверей оставалось всего десять минут. Вокруг них не осталось никого, кроме камеры наблюдения, а камерам не было дела до безобидных нежностей между заключёнными.
Шэнь Моянь достал Питательный раствор, который всё это время сжимал в руке, спрятав в рукаве. Этот тюбик был результатом его месячной экономии: хотя ему и хотелось скопить побольше, он тоже был обычным человеком и нуждался в базовом восполнении сил. Надрываясь на тяжёлой работе в шахтёрском секторе целый месяц, он получал лишь минимальные четыре порции. Первые две он растянул на три недели, благодаря чему и смог сберечь один тюбик.Он сунул оставшуюся у него бутылочку в руки младшей сестры. Шэнь Цзин было всего девять лет, и она никак не могла справиться с ежемесячной нормой выработки, получая в лучшем случае по две склянки в месяц. Шэнь Моянь никогда не слышал, чтобы она хоть раз пожаловалась ему, но всё равно знал об этом — ему даже не нужно было расспрашивать кого-то, те, кто стремился унизить его словесно, сами спешили всё выложить.
— Не перенапрягайся, у тебя есть старший брат. — Эти дни давили на него столь тяжело, что Шэнь Моянь почти разучился улыбаться, и лишь глядя на родную сестру, его лицо смягчалось. — Пока никого нет, пей скорее.
Шэнь Цзин держала в руке целую, нераспечатанную склянку Питательного раствора, но пить не спешила. Она была ещё слишком мала, и все её мысли отражались прямо на лице. Заметив это, Шэнь Моянь невольно принялся её успокаивать:
— Это мне выдали в качестве надбавки за усердную работу, а сегодня я как раз получил новую порцию, так что не переживай.
На самом деле его усердный труд не приносил никаких дополнительных Питательных растворов, а ту склянку, что он получил сегодня, почти полностью разбили.
Он научился лгать, и целью этой лжи было лишь одно — сделать жизнь сестры чуточку легче.
— Братик, ты тоже выпей! — Шэнь Цзин поверила его словам, но всё равно принялась теребить его за рукав, капризно покачивая: — Давай разделим пополам!
Двери рабочей зоны должны были вот-вот закрыться, и у Шэнь Мояня не было времени уговаривать её. Он отпил совсем чуть-чуть, ладонью заслонил прозрачные стенки бутылочки и помог Шэнь Цзин выпить бо́льшую часть Питательного раствора. Сам раствор был объёмом невелик, и в такой малой дозировке разница в несколько глотков казалась незаметной для того, кто его пил.
Перед расставанием Шэнь Цзин жизнерадестно помахала ему рукой. Шэнь Моянь проводил её взглядом до тех пор, пока она безобидно не вошла на территорию фермы, и лишь после этого повернулся и направился к туннелю, ведущему в шахты.
Шэнь Моянь уже привык к насмешкам и издевкам со стороны окружающих — ещё в прошлом такое казалось бы ему просто немыслимым. Молча получив свой комплект инструментов, он принялся за работу. К счастью, перед этим он выпил немного Питательного раствора, так что по крайней мере в течение трёх дней его сил было не занимать. На четвёртый день начинал давать о себе знать голод, но ему требовалось продержаться всего три-четыре дня, прежде чем выдадут новую порцию.
Рабочий день длился от рассвета до сумерек, с получасовым перерывом посреди смены. Закончив дневную работу, Шэнь Моянь вышел к тому перекрёстку, где они расставались утром, и стал ждать появления Шэнь Цзин. У них с сестрой за день было всего два таких мимолётных свидания, и ему нужно было лично убедиться в её безопасности, прежде чем он сможет спокойно уснуть ночью.
Однако на этот раз он прождал очень долго, но Шэнь Цзин так и не вышла.Шэнь Моянь начал постепенно погружаться в тревогу. Все остальные вокруг уже разошлись, и нарастающее беспокойство заставляло его немедленно броситься на ферму, чтобы найти сестру и убедиться, что с ней всё в порядке.
Он прождал целую вечность, прежде чем в проходе, ведущем к ферме, показался человек — это был тюремный надзиратель в имперской форме.
Заметив его, надзиратель направился прямо к нему.
Шэнь Моянь подумал, что из-за его долгого затягивания этот надзиратель пришёл, чтобы отослать его обратно в камеру, а его младшая сестра, возможно, просто разминулась с ним и уже давно вернулась.
Кто бы мог подумать, что надзиратель, подойдя, смерил его взглядом с ног до головы и бросил:
— Ты Шэнь Моянь? Твоя сестра Шэнь Цзин поссорилась с кое-ким, можешь пойти взглянуть на неё.
Шэнь Моянь не совсем понял:
— Взглянуть на неё?
— Верно, ты её родственник. Как только закончишь смотреть, мы займемся оформлением, — произнес надзиратель. Заметив, что юноша перед ним, похоже, не улавливает суть, он пояснил: — Твоя сестра мертва. Похоже, с кем-то повздорила... В конце концов, здесь полно безумцев, и когда они срываются, то едва ли рассчитывают силу ударов.
Смерть человека в Имперской тюрьме каждые несколько дней была делом настолько обыденным, что никто не принимал это всерьёз.
Шэнь Моянь когда-то думал об этом так: пока жива его младшая сестра, стоит лишь выжить самому, и появится шанс найти доказательства, чтобы очистить имя семьи и добиться справедливости. Тогда его сестра сможет жить так, как ей хочется, а все его собственные тяготы не будут иметь никакого значения.
Но теперь сестры не стало.
И даже если он найдёт доказательства невиновности их рода, что это изменит? Единственным, кто останется в живых и сможет вкусить плоды будущего, будет он сам.
Что он ещё может сделать? Чего он теперь хочет от будущего?
Хочет.
Хотя бы в этот миг он желал, чтобы вся империя последовала за его семьёй на смертный одр.
Он услышал бездушный, механический голос, задавший вопрос:
[Желаешь ли ты стать сильнее?]
Шэнь Моянь без сопротивления последовал за надзирателем, чтобы взглянуть на Шэнь Цзин в последний момент.
Она больше не улыбалась целыми днями понапрасну — она тихо и неподвижно лежала там, а из-под просторной робы виднелись следы побоев. Глубже всего чернела шея: на ней залегли отчетливые сине-фиолетовые пятна. Её задушили.
Как кто-то мог решиться поступить с ней так?
Шэнь Моянь думал, что при виде мёртвого тела сестры его захлестнёт ярость, что он потеряет рассудок и изо всех сил набросится на всех вокруг, чтобы выплеснуть гнев. Но на деле он оказался гораздо холоднее, чем предполагал сам.
Он хотел убить того человека, а значит, теперь тем более не мог совершать опрометчивых поступков.
Даже если этот человек прямо сейчас находился перед ним.
В этот момент Шэнь Моянь находил себя донельзя смешным: его сестру обидели, а он не только не может прикончить обидчика на месте, но и вынужден терпеть унижения. Разве он после этого брат?
Шэнь Моянь понимал, что с его нынешним телосложением ему ни за что не одолеть противника в драке, и в конце концов надзирателям придется лишь повозиться с ещё одним трупом — его собственным. Чтобы убить того человека, ему требовалось терпеливо ждать подходящего момента.
Но он не желал мириться с этим. Он чувствовал себя до слёз ничтожным и впервые так сильно ненавидел самого себя. Уж лучше бы он поддался порыву и бросился вперёд — даже если бы его забили до смерти, это не выглядело бы так, будто ему безразлична гибель сестры.
Его горе было столь велико, что сердце, казалось, готово было остановиться, но внешне он не мог выказать и тени чувств. Жизнь в тюрьме, где приходилось учиться молчанию, стёрла слишком многое из того, что он привык выражать открыто. В ту секунду, когда он увидел тело сестры, его взгляд окончательно потускнел и погрузился на дно, подобно стоячей воде.
Со стороны могло показаться, что смерть сестры оставила его совершенно равнодушным.
— Ладно, на человека посмотрел, теперь можешь возвращаться. — Надзиратель уже хотел было толкнуть его, но, заметив его перепачканную в грязи после работы на рудниках робу, в конце концов опустил руку. — Живей давай! Нам ещё готовиться к следующей процедуре.
Взгляд Шэнь Моянь упал на убийцу. Тот, разумеется, тоже был одет в тюремную робу и стоял с развязным видом; поймав на себе взгляд Шэнь Мояня, он вызывающе и издевательски ухмыльнулся.
Запомнив лицо негодяя, Шэнь Моянь спросил надзирателя:
— Что с ним сделают?
— Как обычно. Вычтут две нормы питательного раствора за следующий месяц, да к тому же переведут с фермы куда-нибудь ещё.
Человеческая жизнь стоила всего двух порций Питательного раствора, но надзиратель не видел в этом ничего неправильного.
— Моли Бога, чтобы его не перевели на рудники. Ты ведь из рудничного сектора? Тебе с ним тягаться не по зубам.
Шэнь Моянь ничего не ответил.
Он бросил на Шэнь Цзин прощальный взгляд, после чего потерявший терпение надзиратель выпроводил его вон.
Дорогу обратно в камеру он исходил вдоль и поперёк множество раз, но лишь сейчас она казалась ему пустой до удушья. В этом мире стало на одного человека меньше, о ком ему нужно было заботиться, и эта потеря была единственной, что имела для него значение.
Тюремные новости распространялись с невероятной скоростью: стоило одному заключенному сболтнуть лишнего, как об этом уже знал другой. Вскоре все обитатели того же блока, где содержался Шэнь Моянь, были в курсе: младшую сестру молодого господина из клана Шэнь заживо задушили.
Они хохотали на весь коридор, пока Шэнь Моянь в одиночестве шёл к своей камере, и бесстыдно сыпали отборной руганью. Пусть они сами были преступниками, в собственных глазах они выглядели куда лучше клана Шэнь, обвинённого в государственной измене и приговоренного к немедленной смертной казни. Те-то все до единого сгинули, и в живых остался лишь один Шэнь Моянь, так что заключенные принялись наперебой гадать, какой именно смертью умрёт молодой господин.
Сохранять молчание в тюремной среде действительно было самым действенным способом. Шэнь Моянь никак не реагировал на их оскорбительные и задевающие слова, а его лица они не видели. В конце концов те, кто завёл этот разговор с особым азартом, заскучали и принялись перекрикиваться через стены на совершенно другие темы.
Имперская тюрьма была устроена именно так: в секторах для заключённых не было патрулей, а за порядком следили исключительно через камеры наблюдения. Это давало арестантам полную свободу слова — как бы громко они ни орали, никто не приходил их усмирять.
Так продолжалось до глубокой ночи.
Шэнь Моянь, накануне сомкнувший глаза всего на два-три часа, совсем не чувствовал сонливости. Прислонившись спиной к стене на полу камеры, он невидящим взглядом уставился на противоположную стену сквозь тусклый свет, падавший из зарешеченного окошка под потолком. Он замер в этой позе с самого возвращения, и только он один знал, о чём он думает.
Ночью в тюремном блоке стояла абсолютная тишина. На следующий день всем снова предстояло трудиться, и никто не собирался тратить силы на полуночные беседы — в этот час все спали мёртвым сном.
И тем не менее в этом уголке, погруженном в тишину, раздались шаги.
Звук был негромким, но бодрствовавший Шэнь Моянь сразу услышал его. Он поднял взгляд на железную дверь лишь тогда, когда шаги затихли прямо у его порога.
В массивной двери камеры имелось крошечное окошко, сквозь которое можно было разглядеть разве что пару глаз. Сейчас задвижку отворили, но Шэнь Моянь не увидел лица того, кто пришёл — в темноте проёма мелькнул лишь предмет, который протиснули внутрь.
Ключ-карта и записка.
Шэнь Моянь торопливо поднялся на ноги. От долгого сидения его ноги полностью онемели, и при резком движении он рухнул обратно на пол. Падение оказалось тяжёлым, но боли он не почувствовал.
Он подобрал ключ-карту и развернул записку.
Там было выведено всего одно предложение:
[Завтра в два часа ночи системы наблюдения и датчики отключатся.]
Вместе с запиской была завёрнута порция Питательного раствора высшего качества.
Даже в такой ситуации кто-то возна, исхитрился спасти его.
Шэнь Моянь, который уже искренне верил, что давно разучился улыбаться, в этот момент вдруг рассмеялся. Его смех никак не удавалось остановить, и даже грязная ругань соседа, разбуженного шумом, не смогла его унять.
Сосед решил, что молодой господин Шэнь окончательно тронулся умом после гибели сестры.
Однако на следующий день, взглянув на Шэнь Мояня снова, тот обнаружил, что парень ничуть не изменился: с тем же ледяным выражением лица он игнорировал любые слова в свой адрес и как ни в чём не бывало выполнял ежедневную норму на работах.
Шэнь Моянь знал, что среди заключённых на рудниках был один человек, обладавший поразительным слухом на любые сплетни. Ему требовалось узнать, в каком секторе и в какой именно камере содержится убийца его сестры, и проще всего было расспросить именно этого знатока.
Тот заключённый не годился для тяжелого физического труда и уже через час работы выбился из сил, привалившись плечом к стене, чтобы передохнуть. Заметив, что Шэнь Моянь направляется к нему, он явно удивился, а выслушав его просьбу, лениво протянул:
— Узнать, где он живёт — пара пустяков, стоит мне только языком почесать. Но с какой стати мне тебе помогать? Ты же по фамилии Шэнь, кто в здравом уме посмеет связаться с тобой?
— Разумеется, я отблагодарю тебя, — без тени злости ответил Шэнь Моянь. Подобные выпады даже отдалённо не могли его задеть. С этими словами он достал ту самую бутылочку Питательного раствора, что была завернута в записку и заброшена в его камеру накануне ночью.
Питательный раствор высшего качества разительно отличался от той бурды, которую пили заключенные. Хорошая порция элитного раствора покрывала суточную потребность в питательных веществах как минимум на месяц, постепенно восстанавливая организм принимающего, так что его вполне можно было назвать полноценным лекарством.
Шэнь Моянь протянул бутылочку прямо в руки собеседника. Раз уж он решился обнажить само существование этого раствора, оставлять его у себя было нельзя ни в коем случае.
Если этот человек обладал хоть каплей чести, то в обмен на раствор он непременно выложит нужные сведения. Если же он окажется подлецом... что ж, Шэнь Моянь в любом случае не питал иллюзий насчёт окружающих и не верил, что кто-то выдаст информацию просто так — но тогда он просто добьётся своего другим путём.
http://bllate.org/book/22850/2427522
Готово:
