Готовый перевод 300 Years of Deathmatch, Unknowingly Reached Empowerment / Триста лет в смертельной битве — и вот я уже бог: Глава 16

Когда механический будильник отсчитал последнюю секунду, и тиканье замолкло на 2371-м ударе, Линь Цзинь открыл глаза. Все семеро в комнате по-прежнему сидели с закрытыми глазами, похожие на семь забытых временем статуй. Он больше не слышал ничьего дыхания, потому что дыхание каждого слилось воедино, превратившись в сплошной белый шум. Он прождал минуту — за эту минуту он сосчитал собственное сердцебиение: 68 ударов, на один меньше, чем вчера, и на два меньше, чем позавчера. Его сердце училось лениться, училось экономить силы в тишине, училось растягивать каждый удар, делая его глубже и оставляя больший запас прочности.

— Откройте глаза, — сказал он.

Никто не шевельнулся. Не потому, что не хотели — просто не умели. Минута полного отключения заставила их мышцы разучиться принимать команды. Линь Цзинь встал, подошел к столу и завел пружину будильника еще на тридцать оборотов, на этот раз медленнее, замирая на полсекунды после каждого щелчка, позволяя пружине издавать страдальческий стон среди шестеренок. Затем он отпустил руку, и тиканье возобновилось, но ритм изменился: он перестал быть равномерным, стал рваным, то ускоряясь, то замедляясь, как ребенок, делающий первые шаги.

— Слушайте, — сказал он. — Он сбился.

Люли открыла глаза первой, ее ресницы были влажны от слез. Она не знала, почему плачет, просто за ту минуту перед ее глазами пронеслось слишком многое: она вспомнила, как в детстве училась ходить и падала, вспомнила досаду от первого поражения в игре, вспомнила складки на спине отца, когда он привез ее на базу. Она ни о чем не думала, она просто смотрела, как в кино, а когда смотришь кино, слезы льются сами собой.

— Цзинь-гэ, — голос ее звучал хрипло. — Я... увидела.

— Что увидела? — Линь Цзинь не смотрел на нее, он все еще возился с будильником.

— Саму себя, — она смахнула слезы. — Не игрока, не Джетт, а настоящую себя.

— Хорошо, — Линь Цзинь подвинул к ней будильник. — А теперь дай ему имя.

— Разве будильникам дают имена?

— Дают, — серьезно ответил Линь Цзинь. — У каждой вещи появляется настоящая жизнь только тогда, когда у нее есть имя.

Люли уставилась на это чудовище в латунном корпусе, секундная стрелка ползла по циферблату, словно упрямый жук. Она вспомнила хомячка, которого держала в детстве, его звали Бегунок, потому что он вечно крутился в колесе и не останавливался до самого дня смерти. Позже она поняла: это был не бег, это было бегство. Бегство из этой клетки.

— Назови его Ждать, — сказала она.

Линь Цзинь покачал головой:

— Это имя Ожидания, его нельзя повторять.

— Тогда — Стоп?

— Стоп — это слишком безнадежно.

— Тогда... — Люли закусила губу так сильно, что та побелела, грозя окрасить бледную кожу кровью. — Назови его Медленно.

Линь Цзинь улыбнулся, уголки его губ дрогнули в едва заметной усмешке, словно рябь от легкого ветерка на поверхности воды:

— Хорошо, пусть будет Медленно.

Медленно. С этого момента у будильника появилось имя. Он больше не был измерителем времени — он стал его врагом, тем упрямым стариком, который придерживает секундную стрелку, не давая ей бежать слишком быстро. Люли протянула руку и коснулась его, нащупав на заводной головке отпечатки пальцев. Это были отпечатки Линь Цзиня — узор хаотичный, вовсе не аккуратные концентрические круги, а спутанный клубок, словно дым, развеянный ветром.

— Цзинь-гэ, твои отпечатки... — она хотела спросить, почему они такие странные, но не договорила. Потому что если продолжить расспросы, пришлось бы вспомнить те триста лет, искусственный интеллект и прошлое, к которому не хотелось прикасаться.

Линь Цзинь ничего не ответил, встал и направился к двери кладовой. Дэн Дэн всё еще сидела внутри и не выходила. Она сохраняла позу сидя у стены уже 28 часов — ни еды, ни воды, ни туалета. Госпожа Вэнь носила ей еду три раза, и три раза уносила нетронутой. Вэнь Ян говорил, что она устроила голодовку, Вэнь Юй утверждал, что у нее идет перезагрузка, а Линь Цзинь говорил, что она просто ждет. Ждет сигнала, ждет повода, ждет искры, которая позволит ей превратиться из подопытного образца номер 13 в саму Ожидание.

Поводом стала кошка, которую А Цзэ привез с доставкой. Тощую полосатую комочку размером с ладонь, замерзающую в корзине курьерского мопеда почти до окоченения, чье мяуканье напоминало скрип рваных мехов. А Цзэ сказал, что она сидела у двери клиента, но тому кошка оказалась не нужна, вот он и подобрал ее, подумав, что на базе всегда найдется остаток еды, прокормят. Кошку посадили в картонную коробку, а коробку поставили у входа в кладовую, потому что там было темнее всего, и кошка чувствовала бы себя в безопасности. Кошка мяукала десять минут, а на одиннадцатой минуте дверь кладовой приоткрылась, из щели показалась рука Дэн Дэн и втащила кошку внутрь.

Линь Цзинь не стал вмешиваться. Он прислонился плечом к косяку и слушал, как изнутри доносится кошачье мяуканье — от пронзительного до успокаивающегося, переходящего в тихое мурлыканье, похожее на запуск маленького моторчика. Затем раздался голос Дэн Дэн, тихий, словно она говорила сама с собой:

— У тебя тоже нет имени.

Кошка тихо мяукнула.

— Тогда я назову тебя Зов, — произнесла она. — Зов к пробуждению.

Линь Цзинь развернулся и ушел. Он знал: Дэн Дэн ожила. Тот, кто дает имя кошке, обретает имя сам.

Обед готовила госпожа Вэнь на индукционной плите — после того как починили трансформатор, на базе наконец-то появилась стабильная электроэнергия. Она приготовила свинину в соевом соусе: вытопила жир из грудинки, добавила леденцовый сахар для карамелизации, кусочки мяса закрутились в казане, меняя цвет с белого на желтый, а затем на красный, пока наконец не покрылись янтарной глазурью. На это ушло сорок минут, она не следила за временем, полагаясь лишь на чутье: почувствовала, что шкурка стянулась, жир вытопился, а аромат приподнял крышку каютной утвари — только тогда перешла к следующему шагу.

Мясо подали к столу, семеро уселись вокруг него вместе с кошкой. Дэн Дэн держала кошку на руках и отщипнула ей кусочек нежирного мяса; кошка слизывала его языком, щекоча ладонь. Дэн Дэн улыбнулась — улыбнулись не просто уголки рта, засияли глаза, словно она впервые узнала, что радость может обходиться без помощи программных алгоритмов.

— И ведь ест, — удивилась госпожа Вэнь. — А я думала, кошки не любят соленое.

— Когда сильно проголодаешься, съешь всё что угодно, — Линь Цзинь положил себе кусок пожирнее, жирный, сытный, такой, от которого во рту брызжет маслом. Он жевал очень медленно, словно смакуя, как капли жира взрываются на нёбе, просачиваются сквозь трещинки на языке, скользят в горло и оставляют тончайшую пленку на пищеводе.

— Жирно? — спросила госпожа Вэнь.

— Жирно, — кивнул он. — Но эта жирность — тоже вкус.

После обеда Старый Кэ достал сигарету, собираясь закурить, но госпожа Вэнь хлопнула его по руке:

— Тут кошка, не дыми.

Старый Кэ опешил, сигарета упала на пол. Он поднял ее и зажал в пальце, словно раскаленный клубень батата. Он посмотрел на Линь Цзиня в поисках защиты, но Линь Цзинь как раз разглядывал кошку — та как раз облизывала лапку, испачканную в мясе и жире, излучая саму жизнь.

— Не буду так не буду, — пробормотал Старый Кэ, пряча сигарету обратно в карман. — Все равно собирался бросать.

— С чего вдруг бросать? — спросил Шуанцзян. — Оставь, пусть на память останется.

— О чем память-то?

— О том, что каждая выкуренная тобой сигарета — это доказательство того, что ты жив, — произвел Шуанцзян, протирая свой Гаечный Ключ. Этим ключом они чинили трансформатор, он испачкался в масле, и Шуанцзян натирал его с таким усердием, будто чистил оружие.

Дневную тренировку Линь Цзинь начинать с игр не стал. Вместо этого он велел всем сесть в тренировочном зале и смотреть в окно. За окном виднелась мусорная площадка жилого комплекса: каждый день в три часа дня туда приезжал мусоровоз, опрокидывал баки и уезжал. Всё происходило быстро — от сдачи задним ходом до отъезда проходило не больше пяти минут. Но Линь Цзинь заставил их смотреть целый час.

— На что смотреть-то? — спросил Вэнь Ян.

— На птиц, — ответил Линь Цзинь.

На помойке крутились птицы, воробьи — штук три-пять, они всегда прилетали сразу после того, как мусоровоз уезжал, и клевали упавшие на землю остатки. Они были крайне осторожны: стоило машине уехать, как они опускались вниз, стоило кому-то приблизиться — взмывали ввысь. Но перед тем как улететь окончательно, одна из них обязательно оставалась сидеть, задерживая взгляд еще на секунду, чтобы убедиться в безопасности, и только потом улетала.

— Та птица, которая остается последней, — сказал Линь Цзинь, — это дозорный.

— Она просчитывает риски? — спросил Вэнь Юй.

— Она сомневается, — ответил Линь Цзинь. — Расчет происходит мгновенно, а сомнения длятся долго. Только в сомнениях и кроется жизнь.

Он велел им считать эту птицу. Считать, сколько раз она клюнет зерно, сколько раз поднимет голову, сколько секунд сомневается. У каждого получилось свое число: Вэнь Ян насчитал 23 раза, Вэнь Юй — 24, Люли — 22, а А Цзэ — 25. Линь Цзинь сказал, что правы все, потому что это была птица из их собственных глаз. Птица была одна, но каждый видел в ней совершенно другую жизнь.

— А какой правильный ответ? — не унимался Вэнь Юй.

— Правильных ответов нет, — Линь Цзинь поднялся на ноги. — Если бы он был, та птица была бы уже мертва.

Перед самым ужином от Корпорации «Первородство» пришла курьерская доставка. На этот раз привезли не мешок батата, а маленький конверт службы экспресс-доставки. Когда Шуанцзян расписывался в получении, его руки дрожали. Он принес конверт в тренировочный зал и положил на стол, не вскрывая.

— Что там? — спросил Старый Кэ.

— Вызов на дуэль, — сказал Линь Цзинь. — Или любовное письмо.

— Сам открывай, — Шуанцзян подвинул конверт к нему.

Линь Цзинь не стал вскрывать его сам, он попросил открыть конверт Дэн Дэн. Дэн Дэн опустила кошку на пол — кошку уже звали Зов. Она вскрыла конверт: внутри обнаружился лист бумаги формата А4, белый лист с черными буквами, без печатей, только с подписью. Подпись была сделана от руки, размашистым почерком: Чу Сюэ, линии были начертаны с такой силой, что на обратной стороне бумаги проступили борозды.

— Что там написано? — спросил Линь Цзинь.

Дэн Дэн дочитала, замерла на секунду, а затем протянула бумагу ему. На листе красовалась всего одна фраза: Завтра ровно в восемь вечера, на верхнем этаже Здания «Первородство», я принесу еду. С тебя люди.

— Какие еще люди? — Люли заглянула через плечо. — Нас позовут поужинать?

— Подопытных образцов, — Линь Цзинь сложил бумагу пополам, разорвал ее на четыре части, потом на восемь, на шестнадцать и выбросил обрывки в окно. — Ей нужны Вэнь Ян, Вэнь Юй и Дэн Дэн.

— Так мы пойдем?

— Пойдем, — ответил Линь Цзинь. — Но ее стряпню есть не будем.

— Почему это?

— Потому что, — он повернулся и окинул взглядом людей в тренировочном зале, — еда вкуснее, когда готовишь ее сам.

Едва он умолк, как из кухни выглянула госпожа Вэнь:

— Еда готова! Сегодня на ужин домашняя лапша!

Домашняя лапша. Это слово на мгновение заставило всех замолчать. Как давно они ее не ели? Казалось, целую вечность. Люли первой влетела на кухню и увидела, как госпожа Вэнь с размаху шмякает кусок теста о разделочную доску, из-за чего раздается оглушительный грох, похожий на раскат грома. Затем она взяла скалку и принялась раскатывать тесто от центра к краям по кругу, пока ком теста не превратился под скалкой в тонкую, ровную и огромную лепешку.

— Откуда мука? — удивился А Цзэ, помнивший, что никакой муки на базе не было.

— Старик принес, — госпожа Вэнь кивнула на дверь. — Тот самый, что чинил трансформатор. Сказал, что его покойная жена больше всего на свете любила домашнюю лапшу, и попросил меня приготовить ее для молодежи.

— Его жена...

— Умерла три года назад, — госпожа Вэнь сложила пласт теста гармошкой и нарезала его на полоски. — Он говорил, что в лапше есть щелочь, она горькая на вкус, но если как следует вымесить тесто, а потом сварить, станет ароматно. Всё горькое должно пройти через кипяток, прежде чем снова оживет.

Лапша полетела в казан, бурлящая вода закипела, закружилась стайкой белых рыбешек. Вэнь Ян и Вэнь Юй застыли у плиты, наблюдая, как лапша меняется — из твердой становится мягкой, из белой прозрачной, из сырой готовой. Они впервые узнали, что состояние готовности — это вовсе не сухие данные, это время, сила огня и внимательный взгляд глаз, подмечающих перемены.

— Вынимать уже? — спросил Вэнь Юй.

— Погодите еще чуть-чуть, — ответила госпожа Вэнь. — Пусть всплывут сами.

— Почему?

— Потому что если всплыли — значит, сами хотят, чтобы их съели.

Логика звучала странно, но Вэнь Юй возражать не стал. Он смотрел, как лапша, полоска за полоской, действительно начинает подниматься к поверхности, точно пузырьки воздуха, выпущенные аквалангистом — неспешно, покачиваясь, всплывая на зеркало воды.

— А теперь — давай, — скомандовала госпожа Вэнь.

Вэнь Юй взял палочки и принялся подцеплять лапшу. Палочки были бамбуковыми, с заусенцами, скользкие, ухватить ничего не получалось. Он попробовал три раза, но вытащить цельную прядь так и не смог. На четвертый раз он сменил хватку — так, будто держал оружие, будто управлял компьютерной мышкой, будто... будто пользовался палочками для еды. Лапша поддалась, цельная, обжигающе горячая, живая.

Он переложил ее в пиалу и протянул матери. Госпожа Вэнь приняла ее, подула, попробовала кусочек, и на глазах у нее выступили слезы.

— Соленая, — сказала она. — Переборщила с солью.

— Вовсе не соленая, — возразил Вэнь Ян. — В самый раз.

— В самый раз? — госпожа Вэнь перевела взгляд на Линь Цзиня. — Что скажете, господин Линь?

Линь Цзинь не притронулся к еде, он лишь смотрел на эту пиалу дымящейся лапши, похожую на маленький извергающийся вулкан. Соленая она или нет, значения не имело, произнес он:

— Важно то, что эту миску лапши приготовили вы сами.

— Мы?

— Вы, — Линь Цзинь кивнул на Вэнь Яна и Вэнь Юя, потом указал на Дэн Дэн, на кошку, на всех присутствующих разом. — Мы.

Он впервые произнес это слово: мы. Слетев с его губ, оно прозвучало как цветение железного дерева, как травинка, пробившаяся сквозь трещину в камне, как... как речь человека, прожившего триста лет и наконец признавшего, что он все еще жив и принадлежит кому-то.

— Мы, — повторил он тихо, но каждый услышал его отчетливо.

В десять часов вечера в дверь базы постучали. На этот раз стук был привычным, в три удара, ни громким, ни тихим. Открывать пошел Шуанцзян: на пороге стоял мужчина в форме — не из Корпорации «Первородство», из управляющего комитета, он принес счет за ремонт трансформатора. Сумма оказалась небольшой, чисто символической — 500 юаней. Шуанцзян полез за деньгами, но обшарил все карманы и наскреб только 480.

— Не хватает двадцатки, — он обернулся в поисках помощи.

Линь Цзинь подошел ближе и выудил из плетеной корзинки две монеты: одну 2008 года выпуска, другую — 2024-го. Он протянул их работнику комитета:

— Старая сойдет за двадцать, новая — тоже за двадцать, выбирай любая.

Тот опешил:

— Разве они обе не по юаню?

— Нет, — ответил Линь Цзинь. — У старой есть история, у новой — будущее.

Мужчина из комитета поочередно посмотрел на него и на монеты, после чего забрал старую.

— Моя жена тоже умерла в 2008-м, — обронил он. — Пусть останется на память.

Он ушел, счет был оплачен полностью. Линь Цзинь вернул новую монету в корзинку и бросил Вэнь Яну:

— Твоя плата за обучение.

— Какая еще плата?

— Такая, — ответил Линь Цзинь. — Монета 2008 года оплатила лапшу, которую сварила твоя мама, оплатила трансформатор, который починил твой отец, оплатила тебя... — он не договорил, но Вэнь Ян понял.

Она оплатила его жизнь.

Поздней ночью все разошлись по комнатам. Вэнь Ян и Вэнь Юй устроились в одной комнате, Дэн Дэн и Зов — в другой, а кошка сладко мурлыкала в ногах кровати. Линь Цзинь не спал: он сидел посреди тренировочного зала, свет был выключен, и только будильник по имени Медленно тикал на столе.

Он следил за секундной стрелкой целый час, а может, всего минуту. Время расплылось, потеряв всякое значение. Важным было лишь то, что в каждом движении секундной стрелки он видел микроскопическую погрешность. На 35-й секунде она качнулась на 0,01 секунды раньше. На 47-й — на 0,02 секунды позже. На 59-й — замерла, застопорившись, а затем глухо стукнула, резко падая вниз, словно сердце пропустило удар.

Он протянул руку и прижал секундную стрелку пальцем. Стрелка была тонкой, как волос, но жесткой, как кость. Он удерживал ее, не давая идти дальше. Время замерло — вернее, эта конкретная секунда растянулась до размеров целого века.

Он разжал пальцы, и секундная стрелка снова побежала, но ритм полностью сбился: она двигалась то как пьяный, то как безумец, то как... как живой человек.

Он улыбнулся, сунул будильник за пазуху и пошел в комнату спать. Перед тем как лечь, он сделал запись в дневнике — то был не Дневник смертельной битвы и не Дневник батата, а Дневник медлительности.

День первый: сегодня время замедлило ход. Потому что мы все научились ждать.

День второй: сегодня лапша дошла до кондиции. Потому что лапша научилась всплывать.

День третий: сегодня монета ожила. Потому что ее пустили в дело.

Он захлопнул тетрадь, лег на кровать и закрыл глаза. Чип на затылке по-радикальному нагрелся, но ему было все равно. Пусть горит, в конце концов, он научился засыпать прямо сквозь этот жар.

Его ждало завтрашнее восьмичасовое Здание «Первородство», еда от Чу Сюэ и новое сражение за право просто дышать.

Но этой ночью ему хотелось только спать. Под тиканье Медленно, под мурлыканье Зов, под вздохи госпожи Вэнь и под мерное дыхание всех окружающих его людей — просто спать.

Заснуть — значит жить.

http://bllate.org/book/22762/2412153