Готовый перевод 300 Years of Deathmatch, Unknowingly Reached Empowerment / Триста лет в смертельной битве — и вот я уже бог: Глава 15

Первая ночь «Ожидания» прошла в кладовой. Она не спала и не ложилась, просто сидела, прислонившись к стене, сдвинув колени и положив руки на колени, словно ожидая какого-то приказа. Линь Цзинь встал посреди ночи попить воды и, проходя мимо двери, увидел, что она сидит с открытыми глазами, а ее зрачки отражают в темноте едва заметный свет луны из окна, словно две запыленные монеты. Он ничего не сказал и не стал заходить, а лишь прикрыл дверь, заставив ее петли издать протяжный скрип — скрип, похожий на то, как иголка старого патефона скользит по последней канавке пластинки, а затем замирает.

Ранним утром Линь Цзинь проснулся от легкого стука. Это был не будильник, не кухонный нож и не стук пальцев по дереву — три удара в ряд с интервалом в две секунды, с ритмом, точным как биение сердца. Он открыл глаза и увидел танцующие на потолке световые пятна: крутился вентиляционный вентилятор в кладовой, на лопастях которого за три года скопилась пыль, и с каждым оборотом с них осыпалась щепотка. Солнечный свет пробивался сквозь пыль, словно сквозь миниатюрную лавину. Он отсчитал тридцать секунд, убедившись, что стук не был галлюцинацией, и только тогда встал, босиком ступив на пол. Холод пополз от ступней вверх к коленям, где согрелся от тепла тела, а затем поднялся к самому сердцу, превратясь в невыразимое щемящее чувство.

Дверь кладовой была приоткрыта. «Ожидание» сидела посреди горы старых клавиатур и ковриков для мыши, стуча указательным пальцем правой руки по стене перед собой. Стена была деревянной, из неокончательно разобранных при переделке старого завода перегородок, покрытая белой краской, которая местами облупилась, обнажая плесневелую текстуру дерева под ней. Она стучала очень легко, контролируя каждый удар так, чтобы дерево резонировало, но не издавало громкого стука — примерно в 0,5 децибела. Линь Цзинь прислонился к косяку и слушал, как она стучит уже десять минут. На одиннадцатой минуте он подал голос:

— Что ты подсчитываешь?

— Ничего, — она остановила руку, но не обернулась. — Жду.

— Чего ждешь?

— Жду ответа от стены, — ответила она серьезно, словно излагая закон физики.

Линь Цзинь подошел, присел рядом с ней и тоже протянул палец, стукнув три раза. Звук получился громче ее стука, примерно в 3 децибела, и дерево издало глухой бухающий звук, похожий на кашель старика.

— Стена не ответит, — сказал он. — У стены нет жизни.

— Тогда почему вы стучите?

— Чтобы ты услышала. — Линь Цзинь убрал руку. — Ответ не обязательно должен быть звуком, это может быть и само «быть услышанным».

«Ожидание» смолчала, а затем продолжила стучать, но на этот раз ритм сбился: он больше не шел по три удара, а стал хаотичным — то быстрым, то медленным, то тяжелым, то легким, словно импровизация без нот. Линь Цзинь не стал останавливать ее; он прислонился к стене, закрыл глаза и слушал, как стук метался по кладовой, ударялся о картонные коробки, о железные картотечные шкафы, о оконное стекло, отскакивал назад, накладывался слоями и превращался в звенящую тишину.

Вэнь Ян пришел на этот звук. Он стоял в дверях с лопаткой в руке, на которой еще оставался невытертый яичный белок:

— Цзинь-гэ, завтрак готов, но плита не зажигается, спички кончились.

— Воспользуйся зажигалкой, — сказал Линь Цзинь.

— В зажигалке тоже кончился газ, — в голосе Вэнь Яна прозвучало извинение, словно то, что огонь не зажигался, было его виной. — Я подсчитал: судя по расходу газа на нас семерых, зажигалки должно было хватить еще на семьдесят два часа, но...

Он не договорил, но Линь Цзинь понял: он просчитался. Ведь стало на два человека больше, добавилось еще два дыхания и две доли «неопределенности».

— Тогда ешь холодное, — поднялся Линь Цзинь. — Яйца можно есть сырыми.

— В сырых есть сальмонелла, — Вэнь Юй вынырнул из-за спины Вэнь Яна с термометром в руке. — Я предлагаю дождаться, пока солнце поднимется под углом в сорок пять градусов, выложить яйца на подоконник и использовать эффект накопления тепла, чтобы они получились всмятку.

— Сколько ждать?

— Судя по сегодняшнему восходу в 6:47, потребуется еще около часа и двадцати трех минут.

— Ждать некогда. — Линь Цзинь зашел на кухню, набрал из крана пиалу воды — с сильным запахом ржавчины, желтоватой. Он разбил яйцо и вылил его в воду, желток плавал на поверхности, словно оранжевый шар. Не размешивая палочками, он сразу поднес пиалу к рту и выпил ее всю, громко сглатывая, так что его кадык ходил вверх-вниз. Осушив пиалу, он вытер рот тыльной стороной ладони: — Всё, я наелся. Ждите дальше.

Именно в этот момент к ним подошла «Ожидание». Она уставилась на пиалу с сырым яйцом, не нахмурившись и не выразив брезгливости, а просто спросила:

— Какой вкус?

— Кровью отдает, — ответил Линь Цзинь.

— Почему кровью?

— Потому что живое. — Линь Цзинь протянул ей пиалу. — У всего живого есть этот привкус. А от мертвецов паснет тухлятиной.

Она взяла пиалу, но не стала пить, лишь понюхала. Ее обонятельный модуль еще не деградировал, и она могла различать более трех сотен молекул запаха. Она учуяла сероводород, аммиак от распада белков, запах ржавчины и... учуяла «жизнь». Она не знала, как это описать, поэтому сказала лишь:

— Как земля после дождя.

— Верно. — Линь Цзинь впервые одобрил ее слова. — Земля тоже живая, в ней есть микроскопические организмы, дождевые черви и семена.

— А я? — она подняла голову. — Я живая?

— Ты только что стучала в стену двести тридцать семь раз, — сказал Линь Цзинь. — Искусственный интеллект не стал бы стучать столько раз. Стукнув три раза и не получив ответа, ИИ сменил бы алгоритм.

— То, что я стучала двести тридцать семь раз — это ошибка?

— Это упорство, — ответил Линь Цзинь. — Упорство — это роскошь, доступная только живым.

Едва он договорил, как ворота базы с грохотом распахнулись. Не отворились, а именно распахнулись от удара — кто-то ударил в них плечом, створка треснула, и деревянная щепа брызнула во все стороны, усыпав пол. Вошел старик в потрепанной рабочей спецовке, с брезентовой сумкой за спиной, на которой красовались четыре иероглифы: «Аварийная электросеть». Окинув взглядом людей в комнате, он остановил свой взор на Линь Цзине:

— Тебя зовут Линь Цзинь?

— Да.

— Управляющий комитет велел мне починить трансформатор. — Старик бросил брезентовую сумку на пол, издав глухой металлический лязг. — Но детали придется снимать со старого оборудования, кто-то должен помочь.

— Мы? — Люли указала на собственный нос. — Мы в электричестве ни бум-бум.

— И не нужно быть мастером. — Старик присел на корточки и вытащил из сумки ворох гаечных ключей, пассатижей и изоленты. — Нужны просто руки.

Он зашагал к выходу, но никто не шевельнулся. Линь Цзинь пошел первым, следом за ним Вэнь Ян и Вэнь Юй, за ними «Ожидание», затем А Цзэ, и наконец Люли с Олд К. Шуанцзян остался на базе, заявив, что будет «стеречь дом», но все знали, что он просто боится удара током.

Трансформатор стоял у ворот парка и уже покрылся ржавчиной. Старик обошел вокруг него три круга, не притрагиваясь к работе, и сначала закурил. Табак был самосадный, самокрутка; поджигая ее, он втягивал воздух так глубоко, что щеки проваливались, как у скелета. Сделав затяжку, он выдохнул облако белого дыма, от которого пахло сухой травой.

— Эта штука, — он ткнул окурком в трансформатор, — старая, медь внутри окислилась, надо менять. Но ставить новое хуже, чем разобрать старое. В старом чувствуется человеческий дух.

— Человеческий дух? — переспросил Вэнь Юй. — Откуда у электроприборов дух?

— А как же иначе. — Старик постучал по железному корпусу трансформатора. — Послушай: звук глухой, значит, внутри нет пустоты, обмотка намотана мастером вручную. А в новых машинах обмотку делает автомат, звук получается звенящим. — Он сделал паузу. — В вещах, сделанных вручную, всегда есть людское тепло. Когда мастер мотал протки, с него капал пот, рука чуть дрогнет — и проволока ложится то туже, то слабее. Эту разницу в натяжении никакой машине не рассчитать, а вот электричество ее понимает.

Линь Цзинь присел рядом со стариком и тоже протянул руку, постучав. Звук и впрямь был глухим, словно по сплошному дереву, с отзвуком, но отзвук этот был приглушенным. Он закрыл глаза, прислушиваясь к тому, как отзвук блуждает внутри железного кожуха, ударяется о медные жилы, о изоляционный лак и возвращается назад, накладываясь слоями, словно дыхание.

— Как разбирать?

— Разбирать просто, крути винты. — Старик протянул ему гаечный ключ. — Главное — разбирая, не думай о том, на что это должно быть похоже. Думай о том, каким оно было изначально.

Линь Цзинь взял ключ, холод металла заставил его запястье напрячься. Он нашел первый винт и стал крутить. Винт насмерть приржавел, ключ соскользнул с пронзительным металлическим скрежетом. Он попробовал снова, вложив всю силу, но винт не сдвинулся, зато на ладони отпечатались две красные полосы.

— Не борись с ним напролом, — сказал старик. — Если будешь бороться с железом, не победишь. Иди за ним: позволит оно тебе открутить — тогда откручивай.

Линь Цзинь разжал пальцы и вернул ключ старику. Старик взял его и, прежде чем крутить, дохнул на винт. Белый пар превратился в капельки росы на железной поверхности; он выждал три секунды, позволяя влаге проникнуть в резьбу, а затем легко повернул ключ.

Виток сдвинулся, издав протяжный скрип, похожий на вздох.

— Смотри, — улыбнулся старик, обнажив желтые зубы. — Оно тоже передумало сопротивляться.

Вэнь Ян и Вэнь Юй тоже получили ключи; они не стали спешить крутить, а сначала попытались повторить за стариком — подышать на винты. Но их дыхание было слишком ровным и размеренным, словно его выдул компрессор. Старик покачал головой:

— Не то, нужна эмоция. Ты должен чувствовать к этой железяке либо злость, либо благодарность, только тогда она тебя послушается.

— Какая тут эмоция? — спросил Вэнь Ян.

— Вспомни что-нибудь злое, — подсказал старик. — Вспомни, как из-за нее отключался свет, как ты оставался без горячей обеденной еды, как она...

Он не договорил, потому что глаза Вэнь Яна уже покраснели — и это был не красный свет потока данных, а налитые кровью жилки, вспышка гнева. Уставившись на винт, он со злостью выдохнул на него, словно извергая сгусток крови. Затем крутанул — и винт подался даже быстрее и легче, чем у старика.

— Вот так-то, — старик похлопал его по плечу. — Именно так, с задором, со злостью, с... с живой искрой.

«Ожидание» все это время бездействовала. Она присела рядом на корточки, наблюдая за Линь Цзинем, за стариком, за Вэнь Яном и Вэнь Юем, словно пытаясь решить неразрешимую задачу. Линь Цзинь заметил это, подошел и протянул ей самый маленький гаечный ключ:

— Попробуй.

— Я не умею.

— Научишься.

— Для учебы нужен стандартный регламент, — произнесла она. — Здесь регламентов нет.

— Регламент — это ошибка, — ответил Линь Цзинь. — Ошибись один раз, и поймешь, как сделать правильно во второй.

Она больше не стала спорить, взяла ключ и нашла винт, к которому никто еще не прикасался. Она не дышала на него и не пыталась перебороть силой, просто крутила. Ключ сделал в ее руке один оборот, два, три — а винт оставался неподвижным. Она надавила сильнее, на ладони выступил пот, смешавшись с ржавчиной, стало скользко, ключ выскользнул из рук и шмякнулся ей на подъем стопы.

Больно.

Она опустила глаза на ногу: подъема не раздуло, но он покраснел. Она протянула руку, коснувшись места боли, ощутив тепло и... ощутив саму себя.

— Мне больно, — произнесла она. Голос был негромким, но все вокруг замерли и перевели на нее взгляды.

— Угу, — кивнул Линь Цзинь. — Раз больно — значит, всё правильно.

— И какая польза от боли?

— Никакой, — ответил за нее старик. — Но боль заставит тебя запомнить, что этот винт ты крутила. В следующий раз, когда станешь откручивать, сразу поймешь, сколько силы приложить.

«Ожидание» ничего не ответила. Она подняла ключ и, не возвращаясь к прежнему винту, выбрала другой. На сей раз она приложила усилие, и винт сдвинулся, издав тихий щелчок, легкий как вздох.

Она улыбнулась.

Улыбка была едва заметной, словно криво проведенная линия карандашом, но это была самая настоящая улыбка.

Трансформатор разбирали три часа. Солнце стояло в зените, все пропотели насквозь. Запах пота смешивался с запахом ржавчины и табака старика, образуя новый аромат — первобытный, пахнущий трудом и самой жизнью. Линь Цзинь уселся на разобранном железном кожухе, попивая воду, которую дал старик. Вода была родниковой, в пластиковой бутылке, и при отвинчивании крышки раздался хлопок, похожий на открытие шампанского.

— Вкусно? — поинтересовался старик.

— Есть вкус, — ответил Линь Цзинь. — Из крана вода безвкусная.

— Водопроводная мертвая, — пояснил старик. — Ее слишком много раз фильтровали, всю живость отсеяли.

Он указал на извлеченные медные жилы, свернутые кольцами, словно клубки змей:

— Этот провод надо протереть тряпкой. Никаких машин — машины вычищают слишком начисто, медь от этого умирает. Только руками: в руках пот, в поте соль, а соль помогает меди оживить себя.

Вэнь Ян и Вэнь Юй взялись за протирку медных проводов. Они работали без перчаток, голыми руками. Пот проникал в зеленеющий налет патины, проступала золотистая основа, словно они обмывали тело усопшего, возвращая ему краски живого человека. Их руки окрасились в зеленый цвет, покрылись порезами, а от заусенцев проводов выступали капли крови. Кровь впитывалась в медь и бесследно исчезала.

— Кровь тоже живая, — заметил старик. — Медь впитает ее, и ток пойдет ровнее.

— Почему? — спросил Вэнь Юй.

— Потому что у крови есть чувства, — старик дотер последний моток меди, выпрямился и размял поясницу. — У электричества тоже есть чувства. Будет оно радостное — и ток побежит резво. Осерчает — и устроит тебе короткое замыкание.

Когда трансформатор собрали обратно, солнце уже клонилось к закату. Старик не стал спешить с подключением проводов, велев всем отойти подальше, а сам встал перед трансформатором, словно жрец перед алтарем. Из брезентовой сумки он достал три палочки благовоний — настоящих благовоний, воткнул их в землю перед трансформатором и поджег. Затем отвесил три земных поклона.

— Это что он делает? — шепотом спросил А Цзэ.

— Задобривает ток, — ответил старик. — Просит его вернуться и не серчать.

— Разве электричество умеет серчать?

— Еще как, — серьезно подтвердил старик. — Рассердится — и убьет током.

Он поднялся, подсоединил провода, затянул винты и включил рубильник. Ни звука, ни искры, ни движения. Все затаили дыхание в ожидании. Прошло три секунды, или три минуты, или три века...

В окне второго этажа базы загорелся свет.

Не везде — всего одна лампочка, настольная в комнате Линь Цзиня. Тусклый желтый свет, словно только что пробудившееся сердце.

Затем вторая, третья, четвертая... Словно цепная реакция, словно зараза, словно само дыхание, вся база осветилась целиком.

Никто не ликовал. Раздался лишь единый глубокий выдох. Все разом выдохнули.

Старик начал собирать инструменты, а Линь Цзинь вызвался его проводить. У ворот парка старик вдруг обернулся:

— Парень, от тебя разит.

— Чем?

— Смертью, — старик затянулся табаком. — Не гнилью, а тем запахом, когда человек уже побывал на том свете, но вернулся.

Линь Цзинь ничего не ответил, лишь полез в карман, вытащил ту монету 2008 года и сунул ее старику в руку:

— За работу.

Старик покрутил монету в пальцах, глядя на закатное солнце:

— Старая.

— Угу, старая — значит, ценная.

— В чем ее ценность?

— В том, — подумав, ответил Линь Цзинь, — что она пожила.

Старик усмехнулся, спрятал монету в карман и забрался в кузов грузовика. Когда машина тронулась, из выхлопной трубы вырвался клуб черного дыма, который рассеялся в закатных лучах, точно капля туши, упавшая на золотую фольгу.

Линь Цзинь остался стоять на месте, дожидаясь, пока дым окончательно растает, и только потом повернул назад. Фонари у входа на базу горели, дверь тоже была починена — с новым замком, ключ в котором при повороте щелкал раздающимся в тишине сердечным ритмом.

Он поднялся наверх и толкнул дверь тренировочного зала. Все сидели на своих местах, компьютеры работали, но никто не играл. Они ждали, пока он что-нибудь скажет.

Линь Цзинь не произнес ни слова. Он просто подошел, завел пружину механического будильника до отказа и водрузил его прямо посередине стола.

Тик-так, тик-так, тик-так.

— А теперь, — сказал он, — мы начинаем заново.

— С чего начнем?

— С ожидания. — Он нажал кнопку таймера на будильнике. — Ждем одну минуту, ничего не делая.

— А потом?

— А потом, — улыбнулся Линь Цзинь, — вы поймете, что эта минута длиннее трехсот лет.

Он закрыл глаза, сел и ровно задышал.

Одна минута, шестьдесят секунд, шестьдесят ударов.

Но в его восприятии эта минута растянулась, словно тесто в руках мастера лагмана, вытянулась в нити, в струны, в бесчисленные серебряные, светящиеся, живые вздохи.

Он слышал дыхание каждого — и оно сбивалось.

Сбилось — значит, всё правильно.

Потому что сбиваться свойственно только людям.

http://bllate.org/book/22762/2412152