Хотя идти вместе приятно, Гу Чаоюй недоумевал: зачем здоровому человеку в медпункт? Он не стал гадать и прямо спросил.
— Купить дезинфицирующий спирт.
Ши Цзинхэ с самого начала держался отстранённо, но не спокойно, а с ледяным равнодушием человека, которому нет до всего этого никакого дела. Гу Чаоюй никак не мог понять, как с ним общаться.
Впрочем, заговорив о спирте, Гу Чаоюй вспомнил, что у ядра этого мира есть мизофобия. Возможно, из-за того, что в детстве его обижала мать, Ши Цзинхэ не только страдал хронической бессонницей и не выносил людных мест, но и с трудом переносил прикосновения других — в тяжёлых случаях его даже тошнило.
Из-за этой резкой реакции в начале общения с главной героиней между ними возникло немало трений.
Самое главное — во время съёмок его мизофобия никак не проявлялась. То ли терпения было необычайно много, то ли по какой-то другой причине, но это ещё сильнее злило главную героиню.
Гу Чаоюй понимал: сейчас Ши Цзинхэ находится в состоянии привычного притворства, а его настоящий характер куда хуже. Впрочем, можно понять — при постоянной бессоннице никто не способен оставаться мягким и доброжелательным.
Они вместе пошли покупать дезинфицирующий спирт.
Выслушав их, учитель из медпункта дал пару дополнительных наставлений: не использовать его без разбора и не устраивать огонь в общежитии, всё записано в журнале.
В конце концов возникла проблема с самой бутылкой. Ши Цзинхэ уставился на прозрачную стеклянную бутылку перед собой, нахмурил брови, словно перед ним была смертельная опасность. К счастью, Гу Чаоюй вовремя сообразил, что у этого парня мизофобия и он, вероятно, не захочет к ней прикасаться. Он осторожно предложил:
— Мне тебе помочь?
— Спасибо.
Юный Ши Цзинхэ говорил больше и казался более доступным, но Гу Чаоюй знал: это лишь иллюзия. Наверняка он и сейчас, как в детстве, считает его бестолковым добряком.
Прежде чем вернуться в класс, Гу Чаоюй специально долго мыл руки под краном, растерев их до красноты, и только после этого передал бутылку со спиртом — сама забота:
— Наверное, достаточно чисто? Если не доверяешь, можешь ещё влажной салфеткой протереть.
Ши Цзинхэ не стал спрашивать, откуда Гу Чаоюй знает о его мизофобии. В детстве он и так был непроницаемым человеком. Он взял бутылку, ловко избежав прикосновения к руке Гу Чаоюя.
— Нет.
— А? — Гу Чаоюй опешил.
Ши Цзинхэ пояснил:
— Недоверия нет.
Звонок на урок ещё не прозвенел, но учитель уже пришёл заранее. Его взгляд, острый, как лезвие, впился в резвящегося Гун Яо. Когда Гун Яо осознал свою ошибку и вернулся на место, учитель многозначительно произнёс:
— Вы уже не школьники, пора проявлять сознательность.
Впрочем, Гун Яо с детства привык к ругани и не принимал её близко к сердцу — он лишь ухмыльнулся.
Школьная жизнь вошла в привычную колею.
По стечению обстоятельств все ученики приняли как данность, что Ши Цзинхэ дружит только с Гу Чаоюем. Если кому-то нужно было что-то спросить, его не беспокоили напрямую, а окольным путём обращались к покладистому Гу Чаоюю.
Уровень доверия стоял как вкопанный. Гу Чаоюй помнил прежнее сообщение «не путайте уровень доверия с уровнем симпатии», но сейчас он не считал, что дело в этом. В конце концов, Ши Цзинхэ, кажется…
воспринимает его как удобный инструмент.
Как тот, с помощью которого можно избегать контакта с грязными вещами и который не вызывает ни малейших угрызений совести.
Всё, что попадало в руки Ши Цзинхэ, сначала проходило через руки Гу Чаоюя. Тот, чтобы удовлетворить потребности мизофоба, старательно протирал спиртом самые разные вещи, и через пару недель его белые руки начали краснеть.
Три Шестерки жалел своего носителя:
— Это просто его психика, можно было и полениться.
Гун Яо тоже заметил руки Гу Чаоюя и решил, что тот плохо за ними ухаживает. Сам Гун Яо был человеком грубоватым, но это не мешало ему думать, что Гу Чаоюю стоит следить за собой. Достав из самых глубин сумки крем для рук, он выдавил изрядное количество на ладонь Гу Чаоюя и принялся втирать:
— Стибрил у матери. Пахнет ведь, правда?
В этот момент вернулся Ши Цзинхэ, ходивший в учительскую за контрольными. Он как раз увидел сплетённые руки двоих и поджал губы.
Гу Чаоюй почувствовал укол совести — такой мизофоб, как Ши Цзинхэ, точно не вынесет этой картины.
Так и вышло. Едва Ши Цзинхэ сел на место, как достал влажную салфетку и, не говоря ни слова, протянул её Гу Чаоюю. Смысл был очевиден: вытри руки.
Гу Чаоюй решил, что это будет нехорошо — Гун Яо славный парень, а тут только намазали и тут же стирать. Это слишком неуважительно. Он покачал головой:
— Не нужно.
Ши Цзинхэ настаивать не стал. Убрав салфетку, он опустил взгляд на учебник и застыл неподвижно, даже не моргая. Так продолжалось до конца следующего урока, а когда Гу Чаоюй пошёл в туалет, Ши Цзинхэ направился следом и проследил, чтобы тот как следует вымыл руки.
В Первой старшей школе Наньсэнь учебная нагрузка была огромной. Ко всему прочему там существовала дурацкая система «поднятой головы»: если завуч по воспитательной работе проходил мимо окна во время самоподготовки и кто-то поднимал голову — снимали баллы. В школах из прежних миров Гу Чаоюя такого не было. А в этом мире ему предстояло стать врачом, так что расслабляться было нельзя. Через несколько недель он уже кружился от бесконечных задач.
Кто-то коснулся его спины.
Гу Чаоюй обернулся. Ши Цзинхэ протягивал ему ручку.
Действуя рефлекторно, Гу Чаоюй достал из парты дезинфицирующий спирт и начал протирать, но заметил, что Ши Цзинхэ пристально на него смотрит. Хотя тот и раньше часто на него смотрел, но обычно это напоминало надзор за работой. Сейчас же взгляд был явно иной — сложный, если подбирать определение — ледяной.
Не успел Гу Чаоюй открыть рот, как Ши Цзинхэ отвёл взгляд:
— Забери свою ручку, больше не теряй.
Гу Чаоюй:
— …А?
А, это его ручка. Видимо, она упала на пол, когда он зазевался, и Ши Цзинхэ поднял её.
Гу Чаоюй совсем заработался. Но постойте — спиртом он обычно протирал то, что попадало от других к Ши Цзинхэ. С каких пор нужно протирать и то, что протягивает сам Ши Цзинхэ? Уж не решил ли этот парень, что Гу Чаоюй его брезгует?
Нет, и с чего тут злиться?
— То есть ему можно брезговать другими, а другим им — нельзя? — Три Шестерки озвучил мысль Гу Чаоюя.
Хотя это было недоразумение, а он вообще-то здесь в роли инструмента, но ядро мира пользуется им слишком уж беззастенчиво — это начинало раздражать!
Как раз вовремя Гун Яо кашлянул и подмигнул:
— Садись и голову не поднимай, завуч идёт.
Гу Чаоюй не стал ничего объяснять, засунул ручку в пенал и снова уткнулся в задачи.
Это был лишь крошечный эпизод. Если не считать той странной первой реакции, сам Ши Цзинхэ, похоже, не придал этому значения и по-прежнему каждый день держался рядом только с Гу Чаоюем. Но верная данным Система заметила неладное:
— Хозяин, последние два дня ядро мира вроде как держится от тебя на расстоянии.
— А от кого Ши Цзинхэ вообще не держится на расстоянии?
— Дело не в этом. Раньше, когда вы шли рядом, расстояние между вами стабильно держалось в пределах 0,55–0,65 метра, а в последние два дня — 0,69–0,76.
— Правда?
Гу Чаоюй, разумеется, доверял Трём Шестёркам. Как раз когда они шли вместе, он, будто невзначай, подвинулся чуть ближе к Ши Цзинхэ и, искоса наблюдая, заметил:
Ши Цзинхэ тоже очень «естественно» отодвинулся в сторону, где было пусто.
Гу Чаоюй погрузился в раздумья и наконец нашёл возможную причину:
— Вчера поздно вернулись в общежитие, я не успел помыться и от меня воняет?
— Нет, ты чистый. — Ши Цзинхэ покачал головой и сделал акцент на другом: — Вчера мы вместе вернулись в общежитие.
— Да, а потом Гун Яо утащил меня на спортивную площадку. Завуч ловил влюблённые парочки, фонарик светил — такое интересное было зрелище! — Гу Чаоюй больше не зацикливался на изменившемся расстоянии и, вспомнив вчерашнюю суматоху, улыбнулся: — Хочешь сходить посмотреть?
Ши Цзинхэ не имел таких болезненных наклонностей и отказался.
Есть поговорка: сколько ни ходи у реки, всё равно промочишь ноги. В один из дней Гу Чаоюя снова потащил на площадку Гун Яо. Они не прошли и полкруга, как их перехватила незнакомая одноклассница.
Гу Чаоюй считался одним из самых заметных красавчиков на курсе, претендентом на звание школьного красавчика, а в компании с мастером общения Гун Яо его знали многие. Сразу собрались любопытные взгляды.
Девушка молча протянула любовное письмо. Гу Чаоюй не взял:
— Прости, но я не собираюсь заводить романы в школе. — В этом мире ему предстояло посвятить всю жизнь медицине!
— А, простите! — Девушка только сейчас осознала, что по ошибке, вызванной страшным волнением, протянула письмо не тому. Она торопливо, сбиваясь, объяснила: — Это Ши Цзинхэ. Но он, он всё время ловит кого-то… то есть его не поймать, и он только с тобой близко общается, поэтому…
— Ого, она точно не знает, до чего этот тип придирчивый! — воскликнул Три Шестерки.
Гу Чаоюй понял, что девушка имела в виду, и взял письмо. Уже по конверту было видно, как она старалась:
— Я передам.
Впрочем, первая любовь ядра мира принадлежит главной героине.
А Ши Цзинхэ в будущем пойдёт в шоу-бизнес и станет кинозвездой. Если про него в старшей школе пойдут слухи о девушке — в глазах общественности это будет плохо. — Но он тоже не из тех, кто заводит романы раньше времени.
Девушка приняла это как данность, поблагодарила и ушла. Гун Яо был примерно того же мнения, что и Три Шестерки:
— У Ши Цзинхэ такая мизофобия, что и за руку не возьмёшься. Каким же будет его роман?
Трудно представить. Да и всё равно теснее, чем с Гу Чаоюем — братом, у него ни с кем не будет?
— Роман — это точно не то, как с нами. — Гу Чаоюй пожал плечами, тон его был насмешливым.
Он-то знал сюжетную линию.
Такие, как Ши Цзинхэ, когда нарушают обет, бывают неистовы, без единого следа мизофобии. Так что ему, детскому врачу, частенько звонят посреди ночи.
Тьфу, выносливость — вообще не человеческая!
Раз обещал — надо выполнять. Гун Яо тоже любил поразвлечься. Они прекратили прогулку и сразу направились в общежитие — прямиком к комнате Ши Цзинхэ. Гун Яо забарабанил в дверь:
— Ши Цзинхэ, у меня для тебя кое-что хорошее!
Гу Чаоюй, честно говоря, терзался. Письмо бумажное. Если прыснуть на него спиртом — во-первых, пропадёт духи, которыми девушка его надушила, а во-вторых, могут пострадать чернила.
Не успел он додумать, как дверь открылась.
— Когда я был на спортивной площадке, одна девушка попросила передать тебе любовное письмо.
Взгляд Ши Цзинхэ не пробыл на письме и полсекунды. Он задержался на руке Гун Яо, лежащей на плече Гу Чаоюя, и нахмурился, словно сдерживаясь:
— Ты сегодня не моешься?
— Моюсь. — Гу Чаоюй немного опешил.
Ши Цзинхэ поджал губы:
— Тогда иди мойся.
И закрыл дверь.
Рука Гу Чаоюя, так и не вручившая письмо, застыла в воздухе. Рот его оставался раскрытым ещё долгое время. Наконец он обернулся к столь же ошалевшему Гун Яо:
— Значит, от меня правда воняет?
Гун Яо с умным видом принюхался к его воротнику и заявил:
— Пахнет отлично. Но у Ши Цзинхэ же мизофобия. Может, он чует то, чего мы не чуем?
В общем, письмо так и не было передано. В тот вечер Гу Чаоюй мылся с особой тщательностью.
На следующий день, когда все собрались в классе перед началом утреннего чтения, Гу Чаоюй развернулся и положил письмо на парту позади:
— Твоё письмо, вчера не вручил.
Ши Цзинхэ покосился на розовый конверт:
— Выбрось.
— Это ты сам должен выбросить. — Гу Чаоюй отказался делать такую подлость.
Просьба была отклонена. Ши Цзинхэ вырвал листок бумаги, обернул им угол конверта, и под пристальными взглядами — кто в открытую, кто искоса — выбросил письмо в мусорную корзину в конце класса. Затем снова сел, опустил глаза к книге:
— В следующий раз так не делай.
— Ладно.
Гу Чаоюй и не собирался сводить ядро мира с кем-то, кроме главной героини. Он ещё боялся, как бы Ши Цзинхэ ненароком не согласился.
Вчера он так старательно мылся, но так и не дождался оценки. Это было обидно. Поэтому он, не подумав, протянул руку:
— Нюхни, остался ли запах?
— Это вышло случайно!
Гу Чаоюй не рассчитал расстояние: небрежно махнув рукой, он задел губы Ши Цзинхэ. Тут же отдёрнул руку, извиняясь, и достал из парты спирт:
— Протри?
Он и правда боялся, что мизофоб Ши Цзинхэ из-за прикосновения чужой руки к губам откажется есть. Звучит абсурдно, но для Ши Цзинхэ это было вполне реально.
Только реакция оказалась не такой, как ожидал Гу Чаоюй.
Ши Цзинхэ действительно посерьёзнел лицом, но не стал ничего делать со своими губами. Голос его прозвучал раздражённо:
— Дай руку.
Гу Чаоюй, замирая от страха, послушно протянул руку и мысленно взмолился Системе:
— Три Шестерки, он же не собирается содрать с меня кожу за это?
— ?!
— Н-не должен бы?
Но та же самая Система не могла поручиться за стабильность психики ядра этого мира…
Пока Гу Чаоюй пытался подавить панические мысли, ему на тыльную сторону ладони, как раз туда, что коснулась губ Ши Цзинхэ, легла дезинфицирующая салфетка. Почему «легко»? Потому что Ши Цзинхэ всю процедуру лишь слегка касался салфеткой, и они ни разу не соприкоснулись.
Гу Чаоюй не понял:
— Может, тебе сначала протереть себе губы?
Ши Цзинхэ не ответил. Он взял новую салфетку и продолжил вытирать его руку с такой сосредоточенностью, будто держал хрупкое стекло.
— Грязно.
— Позволь полюбопытствовать: ты говоришь про себя?
Хотя это казалось невероятным, но, судя по всему, объяснение было единственным.
Как он и думал, Ши Цзинхэ на мгновение замер, не закончив протирать руку, и тем самым признал.
— А я, значит, чистый? — продолжил он.
Ши Цзинхэ неспешно произнёс:
— Ты чистый.
Память у Гу Чаоюя была неплохая. Он вспомнил, что мать Ши Цзинхэ тоже давала ему похожую оценку. Значит, и ощущение «я грязный», и уверенность, что Гу Чаоюй чистый, — всё это родом из того времени.
Неудивительно, что тогда, с ручкой, Ши Цзинхэ не сказал ни слова.
А! Может, и в последние дни они стали ходить дальше друг от друга из-за того, что Ши Цзинхэ почувствовал себя отвергнутым?
Гу Чаоюй, не подумав, сжал рукой, которую ему протирали, руку Ши Цзинхэ. Воздух вокруг них, казалось, застыл. Ши Цзинхэ тут же выдернул руку. На лице его читалось непонимание и едва сдерживаемое раздражение.
Гу Чаоюй виновато отдёрнул руку и пробормотал:
— Я чистый, а трогать тебя нельзя. Что за логика?
— Боится запачкать тебя? — Три Шестерки в кои-то веки оказался сообразительным.
Из-за того, что площадь соприкосновения при хвате была слишком велика, парой салфеток тут уже было не обойтись. Ши Цзинхэ решительно встал и, потянув Гу Чаоюя за рукав, пошёл к выходу. Гун Яо, изумлённый скрежетом скамьи по полу, даже перестал пересказывать сплетни:
— Не деритесь! — хотя он понятия не имел, из-за какого такого «важного дела» они могли бы подраться.
Хорошо, что у формы Первой старшей школы Наньсэнь ткань качественная — не порвётся. Гу Чаоюй послушно пошёл следом, на ходу успокаивая встревоженного Гун Яо взмахом руки:
— Всё нормально, просто пойдём руки помоем.
Гун Яо пребывал в полном недоумении. А сплетни — это человеческая натура, особенно когда двое главных «героев» сцены — фигуры заметные. Одноклассники, забыв про чтение, зашушукались:
— Слышали, Ши Цзинхэ только что выглядел очень злым.
— А я слышал, они и раньше друг друга знали.
— Честно говоря, только Гу Чаоюй и может выносить Ши Цзинхэ. А если они поссорятся, нам теперь что, к учителям идти?
— А я видел, как Гу Чаоюй передал Ши Цзинхэ что-то вроде любовного письма. Они что, того?
— Да ладно? А я вообще-то давно замечала, что Ши Цзинхэ и Гу Чаоюй какие-то странные. Про Ши Цзинхэ молчу, но Гу Чаоюй терпит его как-то уж слишком. Я даже к своему парню так не отношусь.
— Они оба красивые. Если они вместе…
Гун Яо слушал и слышал всё более дикие предположения. Он хлопнул по парте и встал:
— Гу Чаоюй передавал чужое письмо! Не он писал!
— Тогда… они что, подрались из-за девушки?
Гун Яо закатил глаза.
Гу Чаоюй не знал, какую ерунду в классе сочиняют. Он мыл руки под строгим наблюдением Ши Цзинхэ, мыл довольно небрежно и при этом умудрялся поднимать руку:
— Учитель Ши, у меня вопрос.
— Спрашивай.
— Ты просишь меня брать вещи, потому что считаешь, что после моих рук они становятся чистыми?
Ши Цзинхэ молчал. Гу Чаоюй понял, что это и есть подтверждение. Но один момент не сходился:
— А раз я тебя коснулся, то ты тоже должен был стать чистым?
— Люди и вещи — разные вещи. — У Ши Цзинхэ на всё есть своя теория.
Гу Чаоюй обдумывал её, вытирая руки бумажным полотенцем:
— Тогда выходит, твоя мизофобия — это потому, что ты считаешь людей, кроме себя, такими чистыми, что боишься их запачкать?
Надо же, какое «заботливое» и «бескорыстное» ядро мира.
Только он сформировал эту незрелую мысль, как поднял глаза и встретил взгляд Ши Цзинхэ, каким смотрят на идиота.
— Они тоже грязные. — Ши Цзинхэ нахмурился. — Не связывайся с ними.
— Ого, для ядра мира только ты чистый? Такое особое положение — разве уровень доверия не в кармане?
Гу Чаоюй так не считал: за столько дней доверие не сдвинулось ни на полшага. Он вспомнил кое-что:
— Гун Яо, выходит, в твоих глазах довольно грязный? — Ведь не зря же он потребовал мыть руки после того крема.
…
Тем временем в классе Гун Яо, переживавший за соседей, чихнул. Потер нос. Кто это его за глаза поминает?
Первая старшая школа Наньсэнь — не то место, где богатые наследники наслаждаются юностью. Дисциплина там строжайшая. Гу Чаоюй и Ши Цзинхэ вышли из класса во время утреннего чтения, и на обратном пути их застукал завуч по воспитательной работе. Сцена вышла крайне неловкая.
Гу Чаоюй видел, как завуч орёт на влюблённые парочки, и готовился к буре. Он на всякий случай вцепился в рукав Ши Цзинхэ и попятился. Но, вопреки ожиданиям, вечно хмурый завуч вдруг расплылся в ласковой улыбке и заговорил так добродушно, будто одинокий дедушка в парке:
— Ученик Ши, почему вы вышли в это время? Нездоровится?
Гу Чаоюй был потрясён до глубины души.
Ши Цзинхэ кивнул.
Завуч озаботился ещё сильнее:
— Учёба — это важно, но и про тело забывать нельзя.
И про психику тоже, — мысленно добавил Гу Чаоюй.
Завуч кивнул и ушёл. Ши Цзинхэ обернулся, взгляд его упал на руку Гу Чаоюя, всё ещё держащую его рукав. Тон был недовольный:
— Руку убери.
Гу Чаоюй послушно убрал и лениво скользнул взглядом по сторонам. И замер: сейчас лето, но школа предусмотрела два вида формы — рубашки с коротким и длинным рукавом. Гу Чаоюй поверх короткого рукава накидывал пиджак, чтобы укрыться от солнца. А Ши Цзинхэ всегда носил белую рубашку с длинным рукавом.
Но только что, сквозь ткань его рубашки, Гу Чаоюй увидел проступившие красные пятна.
Самоубийство.
Эти два слова мгновенно вспыхнули в сознании Гу Чаоюя, но пока он пребывал в шоке, Ши Цзинхэ уже ушёл вперёд. Спрашивать было поздно.
Оба благополучно вернулись в класс и продолжили утреннее чтение под любопытными взглядами одноклассников.
Гу Чаоюй мучительно думал над маленькой бумажкой. Он решил пойти самым простым путём школьных времён — запиской, чтобы спросить у Ши Цзинхэ, что происходит. А значит, нужно было тщательно подбирать слова.
Когда до конца чтения осталось минут пятнадцать, он наконец ухитрился передать записку.
Не прошло и минуты, как пришёл ответ:
«Не лезь не в своё дело».
Гу Чаоюй едва не выругался вслух. Он понизил голос до шёпота:
— Тогда скажи, что у тебя с рукой?
Ши Цзинхэ:
— …
С виду бесстрастен, но если присмотреться — в глазах мелькнуло сопротивление. У Гу Чаоюя внутри всё кипело. Он уже понял: что бы он ни делал, Ши Цзинхэ всё обзовёт «не своим делом». Но резать себе руку ножом — это же больно! Как у него рука поднялась? А ещё — если он себя изуродует, пострадает его карьера кинозвезды, а значит, будут сняты баллы!
— После чтения пойдём в медпункт.
— Не пойду.
Гу Чаоюй отвернулся:
— Не пойдёшь ты — пойду я.
После чтения они ушли не вместе: точнее, Гу Чаоюй в одиночку стремительно умчался, а Ши Цзинхэ не пошёл следом. Ничего не понимающий Гун Яо посмотрел на одного, потом на другого:
— Что это Гу Чаоюй сегодня, за драконьей лапшой погнался? — Очередь за ней всегда самая длинная, поэтому, чтобы скорее поесть, нужно бежать первым.
В медпункте Гу Чаоюй, сославшись на то, что упал на физкультуре, накупил бинтов, йода и целебного порошка. Раз человек резал себя, чтобы выпустить кровь, то ранки должны быть неглубокими, и этих лекарств должно хватить.
— Чёрт, я столько за ней бегал, а она другому любовное письмо отдала! Это же мне прямо в морду!
Услышав ключевое слово «любовное письмо», Гу Чаоюй невольно замедлил шаг. Интуиция подсказывала: дело дрянь.
И точно — тот же голос, уже нагло, продолжал:
— А Ши Цзинхэ что он вообще такое? Неженка белоручка! Я ему устрою весёлую жизнь!
Другой засмеялся и подкинул идею:
— Как раз завтра выходной. Подкараулим его у школьных ворот. Так не попадёмся Лао Гао.
«Лао Гао» — это их классный руководитель.
Эти хулиганы вели себя развязно, но Гу Чаоюй не испугался. Его подготовки хватило бы, чтобы уложить парочку старшеклассников. Он даже подумывал зайти и навалять им заодно от своего имени, чтобы выпустить пар, но вспомнил слова Ши Цзинхэ «не лезь не в своё дело».
Тьфу.
Это ядро мира — как камень, что не расколешь ни уговорами, ни силой.
Гу Чаоюй не стал связываться с теми внутри, забрал покупки и вышел.
Вернувшись в класс, он увидел Ши Цзинхэ, уже сидевшего на месте. Бросил на парту свёрток:
— После вечерней самоподготовки не убегай сразу.
Перевязывать рану в любом месте — неудобно, ещё кто-нибудь увидит. Единственное, что пришло Гу Чаоюю в голову, — дождаться, когда все разойдутся, и обработать всё в тишине.
А ещё он вспомнил подслушанное в медпункте. В конце концов, письмо передал именно он, так что часть вины — на нём. Он неловко добавил:
— Завтра выходной, тебя будут поджидать у ворот из-за того письма. Скажи классному руководителю, пусть разберётся.
Ши Цзинхэ не ответил.
Вернувшийся с обеда Гун Яо увидел, что они разговаривают, и виду не подал, будто они помирились. Он швырнул Гу Чаоюю булочку:
— Ты что с утра не ел? Перекуси пока.
— Да ты ангел! — Гу Чаоюй едва не запел от благодарности. Краем глаза он заметил невозмутимого Ши Цзинхэ — контраст был разительный. Он недовольно пробурчал: — Хоть бы кто-то взял пример.
Гун Яо не расслышал конца:
— Да мы с тобой как братья.
Ши Цзинхэ что-то писал, делая пометки в книге, — ни одного движения, ни одной эмоции. Но под конец кончик ручки оставил на странице длинную черту. Она выбивалась из аккуратных строк, бросалась в глаза.
Он смотрел на эту черту.
Гу Чаоюй — как эта резкая линия.
Так было много лет назад. Потом они расстались, каждый вернулся в свой серый мир, пока не встретились снова.
Связи между людьми сотканы из обмана, выгоды и расчёта, от каждого исходит тошнотворный запах — и от него самого тоже. Но Гу Чаоюй был другим. Настолько другим, что Ши Цзинхэ не знал, как с ним обращаться. Настолько другим, что хотелось схватить его, завладеть им, сделать своим единственным сокровищем.
Ши Цзинхэ поднял ресницы, в глубине тёмных фениксовых глаз всколыхнулось что-то. Он посмотрел на белую, тонкую шею Гу Чаоюя, на маленькую красную родинку сзади.
Но он грязный.
Нужно держаться от сокровища подальше.
Ши Цзинхэ снова опустил взгляд.
Гу Чаоюй заметил, что у Ши Цзинхэ полно мелких странностей — всё последствия тех лет, когда его истязали. Например, он никогда не смотрит на собеседника прямо. Когда они нормально разговаривали… ну, по большей части говорил в основном он, Гу Чаоюй, а Ши Цзинхэ всё время опускал глаза на книгу. Даже когда шли рядом, он смотрел либо прямо перед собой, либо себе под ноги. В общем, взглядами они пересекались крайне редко.
Как и сейчас. Вечерняя самоподготовка наконец закончилась, Гу Чаоюй обрабатывал раны Ши Цзинхэ. Увидев переплетённые кровавые царапины на предплечье, он со свистом втянул воздух:
— Ну ты и зверь. А если шрамы останутся?
Сам пострадавший Ши Цзинхэ смотрел на свою руку так, будто та была чем-то совершенно неважным. Даже слова «равнодушие» тут было мало.
Однако стоило Гу Чаоюю потянуться к нему, как он отшатнулся:
— Я сам.
— Сам себе одной рукой бинт намотаешь? Ну-ну, ловко. — Гу Чаоюй приподнял бровь, не удержавшись от шпильки.
В итоге бинтовал всё равно Гу Чаоюй. Весь процесс Ши Цзинхэ стоял неподвижно, словно деревянная статуя.
Лекарство нанесли, всё закончили.
«Все Ядра мира такие дисциплинированные?» — Гу Чаоюй пощипал собственное мягкое предплечье, глядя на идущего впереди Ши Цзинхэ, и в мыслях пожаловался Системе: «Не только учится отлично, так ещё и тайком качается?» Судя по линиям мышц на его руке, завалить тех мелких хулиганов ему — раз плюнуть.
В Первой старшей школе Наньсэнь каникулы начинались после четвёртого урока. Но ученики начинали суетиться и собирать вещи уже с вечера.
Гу Чаоюю особо нечего было везти домой, но ему было очень любопытно, где сейчас живёт Ши Цзинхэ. Поэтому он специально заранее попросил у того тетрадь с заданиями и не вернул. Планировал найти предлог, чтобы в каникулы зайти и «вернуть».
— Напиши свой номер телефона.
— Нет.
Хм, в старшей школе не иметь телефона — нормально. Гу Чаоюй согласился на меньшее:
— Тогда хоть номер в приложении для чата дай.
Ши Цзинхэ:
— Нет.
У Гун Яо был толстый слой восхищения перед «учебным богом» Ши Цзинхэ, поэтому на любые его странности он реагировал одной и той же фразой:
— Неудивительно, что у него такие оценки!
Гу Чаоюй только обречённо вздохнул. Повисла долгая пауза.
— Тогда пиши номер родителей.
В конце концов, его цель была — узнать, где живёт Ши Цзинхэ.
Гу Чаоюй успешно получил номер дяди Ши Цзинхэ. Чтобы это не выглядело нарочито, он специально дождался шести часов вечера и только потом позвонил. На том конце ответили быстро.
— Алло, здравствуйте. Это дядя Ши Цзинхэ? Я его друг.
— Да, что-то случилось?
— Я случайно унёс домой его тетрадь с заданиями. Боюсь, он не сможет сделать уроки, хотел завезти.
— Унёс домой? У вас каникулы начались? — в голосе собеседника послышалось удивление.
Гу Чаоюй опешил.
— Да. А он разве не пришёл домой?
— Не пришёл. Может, он ещё в школе?
— Я сам видел, как он вышел.
Гу Чаоюй вспомнил кое-что. Этот тип, Ши Цзинхэ, неужели забыл, что его должны были подкараулить? Коротко изложив ситуацию, он положил трубку и решил поискать его возле школы.
Как уже говорилось, дом Гу Чаоюя находился довольно далеко от Первой старшей школы Наньсэнь. На такси ехать около тридцати пяти минут. Когда он добрался, уже стемнело. Обычно в это время года темнеет позже, но весь день небо было пасмурным, того и гляди пойдёт дождь.
Усердие не осталось без награды — Гу Чаоюй действительно нашёл его. В маленьком переулке неподалёку от школы.
Ши Цзинхэ, этот чистюля с мизофобией, сидел на грязной земле, уставившись в пустоту. Воротник рубашки был измят, на тёмных брюках — следы от обуви. Со лба сочилась кровь, почти половина лица была в ярко-красных пятнах. Но лицо до того красивое, что даже в таком виде — как описали бы Три Шестерки, — «несчастный принц в ожидании принцессы».
— Ши Цзинхэ, — окликнул его Гу Чаоюй.
Ши Цзинхэ медленно моргнул, глядя на неожиданно появившегося человека с полным недоумением.
Гу Чаоюй подошёл и присел на корточки. Лицо его было серьёзнее некуда, миндалевидные глаза прищурились:
— Ты что, вообще не сопротивлялся? Так и дал им себя бить?
— Почему?
— Мазохист, что ли?
Гу Чаоюй действительно не знал, как справиться с этим Ядром мира. Он снова выпрямился и протянул руку, пытаясь помочь ему подняться.
Но тот отстранился.
Гу Чаоюй сдержанно выдохнул:
— Объяснись.
Ши Цзинхэ:
— Грязный.
— А ты знаешь, что это грязно? — Гу Чаоюй насильно схватил Ши Цзинхэ за руку, дёрнул. — Вставай. — И, не отпуская, потащил его к выходу из переулка. — В следующий раз, как увижу этих хулиганов, я им так всыплю!
Ши Цзинхэ, которого тащили за собой, испытывал всё большее недоумение:
— Это меня избили. Почему злишься ты?
— Потому что я добряк, который любит совать нос в чужие дела. — Гу Чаоюй, пользуясь тем, что его лица не видно, закатил глаза.
Ши Цзинхэ немного подумал.
— Ты считаешь меня собакой?
Гу Чаоюй захлопал глазами от непонимания и даже остановился на шаг. Хотя он и раньше часто терялся от слов Ши Цзинхэ, но сейчас — особенно.
«Это типа собачка из каких-то особых фетишей?» — Три Шестерки были осведомлены в разных вещах.
Ши Цзинхэ продолжил:
— Уродливой белой собакой.
Гу Чаоюй вспомнил. Та самая страшная собака — они её до сих пор держат дома. Он решил, что Гу Чаоюй всё это делает из жалости? Да тут и объяснять нечего.
— Она послушнее тебя.
— Я красивее него. — Слова сорвались почти мгновенно, как будто Ши Цзинхэ только и ждал, чтобы подчеркнуть это.
Гу Чаоюй: «…» Это Ядро мира удумало с собакой сравниваться?!
— Поэтому я могу заслужить твою симпатию.
Глаза Ши Цзинхэ сияли, в них отражался свет фонарей и стоящий перед ним человек.
http://bllate.org/book/22650/2397956
Готово:
