Готовый перевод Cardinal bonds / Роковые узы: Глава 4.

Когда он уезжал, он был нищей наложницей без денег даже на украшение для волос, вынужденной запускать руку в кошелёк евнуха. Но на обратном пути его кошелёк был тяжёл, и ему дали телегу, доверху нагруженную всевозможными ценностями, рисом и даже мясом.

На рыночной улице по пути назад Хён не мог даже как следует поднять голову, потому что без конца вытирал слёзы, зная, что люди смотрят.

— Господи, молодой господин. Хватит уже плакать. Разве мужчине положено так плакать? Вам не стыдно перед всеми теми кисэн, что когда-то бегали за вами?

— О боже! Кисэн? Следи за языком!

Тот, кто свободно отчитывал и поддразнивал Са Хёна на свой лад, был Доккиль, которого теперь навсегда забирали во дворец, а тот, кто рядом с ними почти упал в обморок от слова «кисэн», был, разумеется, евнух Пак.

Доккиль, в одиночку тащивший телегу, как вол, бросил косой взгляд на евнуха Пака, который не поднял и пальца, чтобы помочь, делая вид, что не замечает. Доккиль не был особенно коренастым и на самом деле был скорее низковатым, но он работал с самого рождения, так что тащить телегу для него ничего не стоило.

— Молодой господин, хоть этот низкорождённый и ведёт себя так, вы действительно собираетесь настоять на том, чтобы взять его и привести во дворец?

— Что я могу поделать? Я обязан ему жизнью.

И всё же молодой господин резко велел Доккилю выказывать должное уважение евнуху Паку.

Они прибыли на почтовую станцию у входа на рынок, где оставили коня. Доккиль поставил телегу и подошёл встать рядом с ними. Теперь, когда у них был конь, Доккилю не пришлось бы тащить телегу, как ему самому. Са Хён поехал бы на коне.

Пока ждали, когда выведут коня, Са Хён с гордостью посмотрел на Доккиля. Затем он перевёл взгляд на евнуха Пака, словно тоже находил его достойным восхищения.

— Ну что ж, поехали обратно.

Голос Са Хёна был сладок, как молоко. Са Хён и Доккиль смотрели друг на друга такими сладкими глазами, будто были возлюбленными... затем, без предупреждения, они внезапно обняли друг друга и начали подпрыгивать вверх-вниз, как дети. Испуганный суматохой, евнух Пак отступил на несколько шагов.

Ранее, когда Са Хён встретил Доккиля в резиденции лорда Са, он, конечно, был рад его видеть, но не потерял самообладания. Доккиль же был слишком ошеломлён, чтобы делать что-либо, кроме поспешной укладки своих вещей, не выказывая никаких других признаков эмоций. Евнух Пак поэтому не придал этому значения, предположив, что они всего лишь господин и слуга обычной близости. Он ошибался.

Работник почтовой станции, выводивший коня, остановился на расстоянии и бессмысленно уставился на них, кружащихся в объятиях. Евнух Пак подал ему знак выражением лица и рукой: пожалуйста, потерпите их и подождите. Но это длилось лишь мгновение, потому что евнух Пак внезапно обнаружил, что его тащат за шею в этот кружащийся круг. Зажатый между молодым господином и низкорождённым слугой и кружащийся против своей воли, евнух Пак закружился.

Как раз в этот момент по дороге перед почтовой станцией случайно проезжали кони. Это была королевская процессия, возвращавшаяся от королевской усыпальницы, где покоился его отец. Они миновали шумный рынок без происшествий, но когда перед почтовой станцией разразился внезапный вопль, кони стражников, сопровождавших короля, испугались так сильно, что их шаги почти запутались. Кони были пугливы для существ своего размера и пугались легко.

Когда слуга схватил поводья и успокоил коня тихим «тпру», Его Величество тоже бросил взгляд через почтовую станцию. Люди, поднявшие шум просто ради забавы, не обращая внимания на обстоятельства на дороге, теперь разбежались в стороны и разразились смехом.

— Собаки носятся без привязи и поднимают пыль.

Как только слуга как следует успокоил их коней, Его Величество продолжил путь, не замедляясь. Длинная процессия направилась с ним ко дворцу. Группа Са Хёна позже вернулась во дворец по той же дороге, но прошло достаточно времени, так что можно было сказать, что они даже не следовали должным образом по следам Его Величества.

Во-первых, коню теперь приходилось тащить тяжёлую телегу, так что они двигались медленнее, чем когда пришли с пустыми руками. На пути туда евнух Пак шёл, держа поводья коня, но теперь Доккиль держал поводья коня, на котором ехал Са Хён.

Евнух Пак втайне был рад идти с обеими свободными руками, и теперь, когда он понял, насколько глубоко привязаны Са Хён и Доккиль после их долгожданной встречи, достаточно, чтобы вызвать слёзы, он намеренно держался на некотором расстоянии и следовал позади.

Даже на взгляд лицо Са Хёна выглядело хорошо.

Когда он впервые вошёл во дворец, он пришёл прямо от страданий в качестве приговорённого преступника в Ыйгумбу, так что его тело вряд ли могло быть в худшем состоянии. Даже принимая во внимание эти необычайные обстоятельства, цвет лица Са Хёна теперь выглядел поразительно чистым и здоровым.

Его кожа была гладкой и безупречной, и с едой из дворцовой кухни, подаваемой каждый день в каждый приём пищи, ему никогда не приходилось беспокоиться о голоде. Конечно, как сын министерской семьи, он, вероятно, и прежде никогда об этом не беспокоился...

Говорили, что он и лорд Са были такими природными врагами. Неужели он на самом деле был счастливее теперь, когда больше не жил в том доме?

Евнух Пак не осмеливался спросить, счастлив или печален молодой господин от того, что Его Величество никогда его не навещает... Но был ли он всё же счастливее здесь, чем за пределами дворца?

— Молодой господин, цвет вашего лица улучшился?

Когда Доккиль произнёс вслух именно ту мысль, которая была у евнуха Пака, тот вздрогнул и взял себя в руки. Он продолжил идти с открытыми ушами.

Держа поводья одной рукой, Доккиль посмотрел вверх на молодого господина, ехавшего на конской спине. Под персиковым дапхо, накинутым на его плечи, тонкие рукава цвета слоновой кости мягко спадали к запястьям. Его длинная, красивой формы рука держала поводья и покачивалась в такт движениям коня.

— Матушка говорила то же самое. Она сказала, что я поправился.

— Насчёт этого не знаю, но выглядишь ты определённо здоровее.

— Мне комфортно. Вот почему.

Са Хёну наконец пришлось признать это. Он сделал глубокий вдох, выдохнул и признался.

— Нет ни единой тяготы. Еда появляется, когда приходит время есть, и не с одной-двумя закусками, а с многими. Я единственный в Сугангуне, так что даже весь сад — мой один. Здесь и придворная дама Джо, и дворцовые служанки, и евнух Пак. Все они живут, глядя только на меня. Ах, и они даже греют мне воду для купания.

— Мы тоже грели тебе воду для купания в доме лорда Са, знаешь ли.

— Верно... Это правда...

Но Доккиль больше не спорил.

— Честно говоря, я думаю, что жить там легче, чем было дома. Если бы там было невыносимо, разве я пришёл бы за тобой, Доккиль? Раз уж я даже умереть не могу, чем оставаться в том доме...

— Молодой господин!

— Теперь я иногда думаю, что, может быть, всё в порядке — умереть чуть медленнее.

— Тогда ты больше не собираешься умирать, верно?

Евнух Пак тоже находил этот разговор странным.

Доккиль, задавший вопрос, шёл с опущенной головой без особой причины, пока молодой господин смотрел вверх на цветы, распускавшиеся высоко на дереве. Его лицо выглядело светлым, ничем не скованным.

— Может, сейчас всё не так уж плохо. Некоторое время, думаю, я могу оставаться таким. А раз теперь и ты здесь, Доккиль, у меня стало на одну заботу меньше.

Са Хён сорвал белый цветок с высокой ветки, задевшей его, посчитал лепестки, затем почувствовал устремлённый на него взгляд и встретил глаза Доккиля. Даже при всё ещё длительном недовольстве в выражении Доккиля Са Хён мягко улыбнулся.

— Я беспокоился, что лорд Са может терзать тебя вместо меня.

— Лорд Са, вероятно, считает пустой тратой сил использовать их на таком низкорождённом, как я.

Са Хён закончил с горькой улыбкой. Он погладил гриву коня, на котором ехал, затем заткнул цветок ему за одно ухо и с удовлетворением посмотрел на него сверху вниз.

Шаг, шаг. Пока они шли, Са Хён вдруг спросил, словно мысль только что пришла ему в голову:

— Но действительно ли я набрал столько веса?

Доккиль бросил на своего господина самый жалостливый взгляд на свете.

Са Хён покачивался на коне, принимая позу размахивания мечом, которого на самом деле не было.

— Неудивительно, да? Тело кажется тяжёлым. Когда я вышел из тюрьмы, выплакав все глаза, я чувствовал, будто из меня выкачали каждую каплю воды. Такими темпами я совсем забуду искусство владения мечом. Говорят, нельзя просто так обнажать меч внутри дворца. Как я должен сдать военный экзамен вот так?

— Теперь ты можешь просто выйти со мной за пределы дворца на какой-нибудь холм вон там и помахать им.

— Эм... Как именно ты планируешь сдать военный экзамен?

Последнее замечание мягко прозвучало от евнуха Пака. Он думал, что уж конечно, конечно, молодой господин не может не осознавать столь очевидного факта, и старался хранить молчание, но, опасаясь, что дело может выйти из-под контроля, в конце концов вмешался, несмотря на неучтивость.

Са Хён и Доккиль оба уныло повернулись, чтобы посмотреть на евнуха Пака, который каким-то образом поравнялся с ними. Евнух Пак продолжил.

— Теперь, когда вы королевская наложница, у вас нет повода сдавать ни военный, ни гражданский экзамен.

В тот день, даже после того как они добрались до Сугангуна и распаковали вещи, Са Хён и Доккиль торжественно вызвали евнуха Пака и допрашивали его, почему это невозможно и так далее, превратив день в изнурительный и для евнуха.

Они продолжали спрашивать: «Почему это невозможно?» и «Разве нет способа сделать это возможным?» о чём-то, что было очевидно запрещено, так что евнух Пак просто ответил, что это за пределами его полномочий. Но вместо того чтобы пасть духом, молодой господин, которому он служил, лишь сказал, что понимает, а затем заявил, что продолжит практиковать владение мечом независимо от того, сможет ли он сдать военный экзамен.

— Какой, чёрт возьми, смысл учиться этому, если ты даже не можешь сдать военный экзамен, молодой господин? Всё это будет впустую!

Доккиль был в ярости сильнее, чем если бы попрали заветную мечту молодого господина. И всё же молодой господин говорил с нежностью, что всё в порядке, что просто махать мечом достаточно, и евнух Пак не мог не почувствовать жалость к нему... но погоди.

— Нет! Наложница с мечом? Абсолютно нет! Этот дворец убирает даже единственный ящик из опочивальни, когда Его Величество делит ложе, оставляя только постель!

Евнух Пак повысил голос, пока вены не вздулись на его шее. Са Хён пробурчал в ответ.

— Кто сказал, что я понесу меч в постель? Меч — это одно, а делить ложе — другое. А делить ложе... Это то, что никогда не случится!

И всё же евнух Пак не уступал.

— Я говорю тебе, это запрещено. Проносить меч во дворец исключено!

Тогда Доккиль повернулся к евнуху с тусклым выражением.

— Почему, нари? Стражники все носят с собой мечи. Почему наш молодой господин не может?

А затем,

— Я же говорю тебе, он не будет делать это внутри дворца. Он выйдет наружу и сделает это там!

Глупец рявкнул.

С вхождением Доккиля во дворец шло несколько условий. Они были настолько основополагающими, что евнух Пак почти не потрудился их объяснять, но, понаблюдав за поведением Хёна и Доккиля, он решил, что так не годится. Поэтому, вернувшись в Сугангун в тот день, он усадил их и объяснил всё от начала до конца.

Обычно даже личного слугу нельзя было назначить во дворец, если он мужчина, но Доккилю дали номинальный титул «домочадца», делая его связующим звеном между домом лорда Са и Сугангуном.

Под предлогом передачи посланий между дворцом и домом министра ему позволялось входить во дворец утром и уходить снова ночью.

Если он не был на ночном дежурстве, ему запрещалось спать внутри дворца. Однако, поскольку в Сугангуне было так мало назначенных слуг, ночное дежурство выпадало на его долю довольно часто, и в таких случаях он мог использовать одну из комнат во внешних коридорных постройках по мере необходимости.

Его прикрепили как исключение исключительно потому, что его господин был мужчиной, так что Доккилю приходилось вести себя так, словно он невидимка, особенно перед другими, и его статус был также самым низким из всех.

В то время Доккиль ворчал, что всего этого слишком много, чтобы запомнить, но он ни разу не нарушил ничего из того, что сказал ему евнух Пак. Поскольку у него не было интереса к церемониальным подношениям, так сказать, у него едва ли была возможность нарушить правила. Он приходил на работу, не смотрел на чужих господ, работал, а затем уходил домой, когда падала ночь. Что в этом было такого необычного?

В любом случае после этого Са Хён и Доккиль часто покидали дворец, чтобы развлечься, прежде чем вернуться.

Ну, королевская наложница не должна была так свободно входить и выходить из дворца...

По закону это было явно запрещено, но молодой господин был мужчиной, а не женщиной... и, возможно, Его Величество вообще никогда не навестит Сугангун...

Было неоспоримо, что во дворец вошёл тип наложницы, которого они никогда прежде не видели. Всякий раз, когда они видели беспечное, совершенно бесстыжее лицо молодого господина, слова просто покидали их.

Когда евнух Пак или придворная дама Джо доводили себя до исступления, настаивая, что он не должен уходить, молодой господин спокойно отвечал: «Вы беспокоитесь? Тогда пойдёмте со мной. Чем больше людей, тем веселее!» Что им было с этим делать?

Даже привратники и дворцовые чиновники признавали молодого господина скорее как «мужчину», чем как «наложницу», и пропускали его, как любого другого чиновника, просто проверив его опознавательную табличку. В их умах, если бы это было поистине запрещено, Са Хён наверняка не разгуливал бы так спокойно и уверенно. Докладывать о таком деле напрямую Его Величеству было неловко, и столь же неловко было спрашивать гражданских и военных министров о перемещениях наложницы-мужчины, чей самый пол уже противоречил закону.

И поэтому они небрежно предположили, что, возможно, всё иначе, потому что, хотя он и наложница, он мужчина. Сначала они делали вид, что не замечают, и позволяли молодому господину проходить, как ему вздумается. После того как он делал это несколько раз без каких-либо проблем, они просто начали позволять это со сравнительным спокойствием.

Единственным удачным обстоятельством было то, что всякий раз, когда молодой господин выходил наружу, он всегда возвращался благополучно, не причиняя бед, и Его Величество, казалось, не просто не интересовался Сугангуном, но почти как будто вовсе забыл о его существовании, так что в будущем появлялось мало шансов на неприятности.

Сугангун когда-то, казалось, имел скудный бюджет домохозяйства, но после того, как молодой господин вернулся из-за пределов дворца с богатством, которое дала ему мать, придворная дама Джо думала, что они могли бы жить годами, питаясь одним лишь мясом. Это заставило её поистине почувствовать, что он действительно был молодым господином высокопрестижного дома Са. Так что она недавно начала надеяться, что если они будут хорошо ему служить, то даже если он наложница-мужчина, который, возможно, никогда не увидит лица короля, они все могли бы провести остаток своих жизней мирно во дворце.

К тому же молодой господин горячо любил выходить и бродить с Доккилем.

Ещё до этого он хорошо ел и жил в комфорте, отчего его кожа стала мягкой и цветущей, но после того, как он привёл Доккиля, он улыбался ещё чаще и держался более открыто. В дни, когда он выезжал за пределы дворца и размахивал тем проклятым мечом в своё удовольствие, его цвет лица становился вдвое ярче, словно у него не было ни единой заботы на свете. Как мог слуга безжалостно запрещать ему делать это?

Придворная дама Джо понимала, почему евнух Пак, несмотря на глубокие вздохи снова и снова, в конце концов не мог отлучить молодого господина от того низкорождённого. И всё же у придворной дамы Джо была строгая сторона, когда дело касалось дворцовых правил, так что и на этот раз она вышла проводить молодого господина, когда он готовился покинуть Сугангун. Она подошла к нему там, где он сидел на деревянном полу Чонхвиджона, надевая туфли.

Прежде чем согнуться в поясе, она сначала оглядела внешность молодого господина. Когда он выходил упражняться с мечом, он носил чхоллик с повязкой на мангононе, но сегодня он надел своё обычное персиковое дапхо, словно над ним расцвели персиковые цветы, вместе с гат, чьи нити жемчужных бусин мерцали. Он явно направлялся на рынок.

— Пожалуйста, будьте очень осторожны, когда выйдете, молодой господин.

Сначала она предполагала, что будет называть его «молодым господином» лишь недолго, до тех пор, как он получит церемонию инвеституры и обретёт другую форму обращения. Но день для этого нового титула так и не наступил. И всё же проходило всё больше дней, когда она ловила себя на мысли, допустимо ли продолжать так. Она доверяла молодому господину... Было мало причин ему не доверять... но придворная дама Джо никогда не могла до конца забыть буйные слухи, ходившие до его вхождения во дворец.

Конечно, она хотела сопровождать его сама. Как бы бесконечно она ни предупреждала того низкорождённого Доккиля, она никогда не чувствовала себя спокойно.

— Вы ни в коем случае не должны идти в дом кисэн. И вы не должны встречаться с юными госпожами из других домов. Также не ходите в места, где женщины качаются на качелях, и не заглядывайте им под юбки...

— Ох, опять вы за своё.

— Помните, что вы королевская наложница Его Величества.

Аккуратно надев тэсахё на обе ноги, Са Хён посмотрел на придворную даму Джо с опущенными бровями, словно она была невыносима. Когда их взгляды встретились, придворная дама слегка поклонилась, словно прося прощения за свою ненужную тревогу.

— Неужели я и вправду настолько ненадёжен?

— Дело не в том, что я вам не доверяю... Даже я иногда забываю, кому именно служу, так насколько же сильнее молодой господин должен забывать?

Он вошёл по королевскому приказу, но стал слишком далёк от короля. Его жизнь была совсем не такой, как у других королевских наложниц. Са Хён лишь слегка фыркнул вместо ответа и поднялся. Ещё одна вещь, которую придворная дама Джо поистине хотела ему сказать, как раз тогда попалась ей на глаза у лодыжки молодого господина.

— До конца вашей жизни никто, кроме Его Величества, не может обнимать вас. Даже если Его Величество никогда не навестит вас до конца вашей жизни.

Никто, кроме Его Величества, не мог обнимать молодого господина, и сам молодой господин не мог обнимать никого, кроме Его Величества.

Придворные дамы и дворцовые служанки тоже жили в целомудрии, но разве этого мужчину не притащили сюда против его воли? Так что в её глазах она не могла не находить его жалким и несчастным.

Чувствовала бы она иначе, если бы человек, которому она служила, был женщиной? Но поскольку её господин был взрослым мужчиной, её чувства в последнее время стали непоследовательными, и даже сама придворная дама Джо не могла разобраться в себе.

Его Величество никогда не навестит Сугангун. Так что этот цветущий молодой человек будет спать один с высоты своей горячей юности до самого дня своей смерти. До смерти. Умрёт ли король первым или молодой господин.

Са Хён молча посмотрел вниз на сложное выражение придворной дамы. Осознав его взгляд, она лишь опустила глаза.

— Вам придётся оставаться одному.

— ...

— И из-за этого я даже не знаю, надеяться ли мне, что Его Величество навестит вас, или надеяться, что он не придёт.

Сугангун был слишком спокоен, как есть. Безмятежен. Она чувствовала, что и сама могла бы прожить так всю оставшуюся жизнь. Но чувствовал ли то же самое человек, которому она служила? Он определённо выглядел безмятежным.

Са Хён пробормотал «Хм» и погладил подбородок, глядя вдаль. Нити жемчужных бусин его гат на мгновение качнулись, как ветряной колокольчик.

— Хм... Полагаю, я был бы печален, будь я девственником, но я не девственник. Я могу позаботиться об этом сам.

Рот придворной дамы Джо медленно открылся в причудливом выражении от непристойности того, что она только что услышала, в то время как мужчина, сказавший это, оставался совершенно спокойным.

— И что ты имеешь в виду, что лучше? Очевидно, провести всю жизнь одному лучше. Тут и сравнивать нечего.

На этом Са Хён, казалось, представил дело в подробностях, затем быстро затряс головой из стороны в сторону от отвращения.

— Мне ужасно жаль Его Величество, но он мужчина, и к тому же старик. Это было бы трудно. Он сказал бы мне сделать это с ним, разве нет? Я ненавижу это. Нет... Я также возненавидел бы, если бы он делал... это со мной. Я даже не могу расставить по рангу, что хуже. Я просто умру один. Одно представление заставляет меня чувствовать, будто по всему телу ползают насекомые.

Старик? Придворная дама наклонила голову. Как раз тогда личный слуга из какого-то дома, известный своим громовым голосом, начал кричать позади них.

— Молодой господин! Пойдёмте! Темнеет!

Доккиль, ждавший у средних ворот уже довольно долго, наконец потерял терпение. Солнце ещё даже не достигло своей высшей точки, а он уже бесстыдно угрожал им ложью.

Когда Доккиль только прибыл, его одежда была грязной, но, проведя некоторое время во дворце, он стал вполне представительным. Изначально частный раб дома лорда Са, теперь он считался общественным рабом, назначенным в Сугангун.

Как бы сильно молодой господин ни благоволил ему — хотя, конечно, придворная дама Джо находила странным, что вообще в том бородатом мужчине можно было считать милым, — всё же тот иногда вёл себя довольно своевольно, словно не имел чувства должных границ. Таково было мнение старшей придворной дамы Джо. И всё же молодой господин лишь отмахивался со смехом и говорил, что всё в порядке.

Она могла лишь заключить, что они либо были чрезвычайно близки с детства, либо низкорождённый слуга спас жизнь молодому господину, либо и то и другое.

— Хорошо, я иду!

Ответив Доккилю, который был полностью готов к их вылазке с уже перекинутым через плечо багажом, молодой господин сошёл с каменной ступени и встретил взгляд придворной дамы Джо.

— Не волнуйтесь. Пока я не решу умереть, я никогда не обращу взор на женщину.

В конце концов, это, вероятно, означало обет никогда не делать этого в своей жизни, но придворная дама Джо проводила его удаляющуюся спину с на удивление неубеждённым выражением. В тот день Са Хён и Доккиль, отправившиеся счастливо, намереваясь покинуть дворец, неожиданно в итоге выбрали другой маршрут.

Дворец был огромен, и было бесчисленное множество мест, куда эти двое никогда не ступали. То дерево красиво, интересно, куда ведёт та дорога, и так далее — их разговор блуждал, пока они в конце концов не сменили направление, не выходя через дворцовые ворота, и не забрели в незнакомый сад на дворцовых угодьях.

— Нам позволено это делать?

— Разве тебе сказали, что нельзя гулять за пределами Сугангуна?

Когда рядом не было никого, кто мог бы его остановить, Са Хён, внезапно потерявший уверенность, был окликнут Доккилем, который ничего не знал, но имел предостаточно наглости. Са Хён обдумал это, но никто никогда не говорил ему не бродить по другим частям дворца за пределами Сугангуна. Он только и слышал до того, что уши почти покрылись волдырями, что он не должен покидать дворец...

Мимо них проходило много молодых дворцовых служанок, ярко смеясь и неся стирку, и там также были внешние учёные в допо, как у Са Хёна, пересекавшие дворцовые угодья, так что Са Хён отнёсся к этому легкомысленно.

— Нет, ну... Полагаю, нет? Никто конкретно не говорил, что это запрещено.

Не ведая, что те внешние учёные в похожих допо были не в ситуации, отдалённо похожей на его, а чиновниками, чьи самые лица служили опознавательными табличками. Маленький сад, в который эти двое случайно забрели, по несчастливому совпадению находился рядом с залом, где Его Величество проводил королевскую лекцию и обсуждал научные и административные дела со своими чиновниками.

Лекция была в самом разгаре. Чиновники задавали вопросы, Его Величество высказывал свои взгляды, и голоса по очереди лились с чинной сдержанностью через обсуждение, когда Доккиль, чей голос был вторым по громкости во всей столице Мёнгнипе, разразился смехом, отозвавшимся эхом до самой лекционной залы.

При этом гладкий лоб короля, читавшего священные тексты, слегка нахмурился между бровями. Голос, читавший нараспев, умолк, и с верхнего места король, глядя в окно, был явно недоволен.

Всё, что он мог видеть, были деревья, трава и цветы.

Не ослышался ли я? Я вообще-то чрезмерно чувствителен к звуку и иногда слышу вещи с расстояния в десять ри².

— И когда народное зерно истощится, Небеса...

Но его слова снова остановились вскоре. На этот раз Его Величество определённо прищурил глаза и внимательно посмотрел наружу. Сквозь листья, трепещущие, как дождь, под порывом ветра, и сквозь траву, качающуюся вдали, можно было разглядеть две фигуры.

Евнух Но, зная, что шум не понравился Его Величеству, усердно закрывал окна лекционной залы. Когда он подошёл к окну, в которое смотрел Его Величество, и попытался закрыть и его, король остановил его.

— Нет. Оставь открытым, чтобы смотреть наружу.

Теперь он мог видеть тех двоих ещё яснее. Они были не в официальных одеяниях, и он никогда прежде не видел их лиц. Брови Его Величества сдвинулись.

«Они не знают, что дворца следует бояться. Неужели они так рады, резвясь, как мангусты, выпущенные в собственный двор?»

Что ж, у этих двоих была причина радоваться. Они вспоминали дни, когда вдвоём счастливо завоевали и пронеслись по всему рынку. Как они могли не радоваться?

Са Хён был не единственным, кто стал чувствовать себя комфортнее, вырвавшись от лорда Са. Доккиль провёл всю свою жизнь слугой и не жаловался на работу с утра до ночи, но жёсткий, непреклонный лорд Са был господином, которому ни один раб не мог легко угодить.

Но, придя во дворец, всё оказалось именно так, как говорил молодой господин. Не было никого, чьё настроение ему приходилось бы наблюдать, он служил лишь одному господину, и работа была даже не слишком трудной.

Как восхитительно было шагать по такому цветочному саду. Доккиль раскинул обе руки и побежал кругом, словно танцуя. Шагая позади со сцепленными за спиной руками на манер дворянина, Са Хён смотрел на Доккиля с довольной улыбкой.

— Тебе нравится?

— Конечно, нравится!

— Я не знал, что тебе понравится цветочное поле больше рынка.

— Дело не в том, что мне цветочное поле нравится больше рынка. Мне нравится, что я могу спокойно прийти и на рынок, и на цветочное поле.

Доккиль кружился на месте, как вертушка, когда внезапно остановился, пошатываясь, едва восстановив равновесие после головокружения. Са Хён, следовавший позади неспешно, приблизился незаметно для него.

Сквозь размытое зрение Доккиля, всё ещё кружащееся от головокружения, персиковое дапхо Са Хёна развевалось всё ближе. Среди трав фигура Са Хёна приближалась, как большой, туманный цветок.

Доккиль бессмысленно уставился на Са Хёна, который остановился на небольшом расстоянии перед ним.

— Этот новенький наряд тебе очень идёт. Ты выглядишь совсем как цветок...

— Ох, перестань. Разве розовый — не истинный цвет мужчины?

Смех Доккиля на мгновение стал горьким.

— Я попал в лучшие обстоятельства вот так... Как думаешь, Ккотбун поживает хорошо?

Ккотбун была служанкой, которую Доккиль когда-то безответно любил всем сердцем. Изначально она служила в доме лорда Са, прежде чем её продали в другой уезд, оставив его неспособным увидеть её вновь. Говорили, что он любил её глубоко.

Кого мог винить Са Хён? Он мог винить лишь себя за то, что заказал наряд такого цветочного розового цвета.

Он грубо обхватил рукой плечи теперь уже поникшего Доккиля и намеренно зашагал вперёд с преувеличенной бодростью, говоря глупые вещи вроде: Пойдём сегодня соблазнять всех женщин на рынке. Я подожду тебя.

Тогда Доккиль поднял взгляд на своего господина и сказал, что если тот хочет кого-то соблазнить, лучше бы сесть чуть подальше от молодого господина. У людей ведь есть глаза, разве нет?

Глаза молодого господина красиво изогнулись вместе с уголками его приподнятых губ, и хотя Доккиль громко рассмеялся, он слышал всё, что сказала ранее придворная дама Джо.

<До конца вашей жизни никто, кроме Его Величества, не может обнимать вас. Даже если Его Величество никогда не навестит вас до конца вашей жизни.>

<Вам придётся оставаться одному.>

Наш молодой господин, проводящий всю свою жизнь, спя один. Какая трата этого лица и тела. Совершил ли я глупость в Ыйгумбу, подставив свою шею? Нет, та часть определённо не была ошибкой. Благодаря этому он выжил, в конце концов. Молодой господин выжил. И поскольку он выжил, он привёл с собой этого Доккиля и даже позволил мне бродить по этому драгоценному дворцу. Лучше оставаться целомудренным в этом мире, чем распутником в загробной жизни.

...Или быть распутником в загробной жизни лучше?

— Я никогда прежде не видел того человека. Кто он? Он не носит официальных одеяний.

Его Величество вспомнил развевающийся подол дапхо, надетого человеком, который вызвал суматоху и поднял пыль на рыночной почтовой станции в прошлый раз. Такой прелестный персиковый цвет был необычен. И если ткань была такого качества, он непременно предположил бы, что носитель был сыном чрезвычайно богатого дома.

Он вспомнил и лицо. То ослепительно улыбающееся лицо обладало замечательным талантом мгновенно обрушивать его настроение. Видеть то же самое сейчас, как и тогда, заставило что-то странное подниматься из самой глубокой части его внутренностей.

На вопрос Его Величества евнух Но прижался к окну и вытянул шею, чтобы посмотреть, но ничего не приходило на ум.

Евнух Но поклонился.

— Этот слуга тоже его не знает. Прикажете послать кого-нибудь выяснить?

— Так будет лучше. Ему следует прийти во дворец, закончить любые свои дела и уйти. Скакать вокруг за моей лекционной залой, как кузнечик, вряд ли поведение должным образом воспитанного человека. И он даже приводит с собой слуг во дворец.

— Я прикажу немедленно привести его.

— Лекция уже задержана, и я занят, так что не сегодня. Пусть придёт во дворец снова в другой день. Его дисциплина поистине плачевна. Я сам увижу, вблизи, к какой семье он принадлежит.

А увидев вблизи? Если настроение короля оставалось дурным, каким бы чиновничьим сыном он ни был, Его Величество открыто вызовет отца и отчитает и унизит его. Это послужило бы хорошим предлогом.

Так, закончив лекцию со смутным чувством предвкушения, Его Величество принял евнуха Но, вернувшегося со сложным выражением, одновременно поспешным и извиняющимся.

— Нет нужды вызывать его во дворец отдельно... Он уже во дворце. Он наложница Вашего Величества.

С древних времён, как только кто-то вступал в брак и покидал дом, он больше не принадлежал своей изначальной семье, а мужу, за которого вышел. Таким образом, даже если Его Величество желал отчитать кого-то и выместить свой гнев, эта наложница теперь была ответственностью королевской семьи.

Не было никакой вероятности, что великая вдовствующая королева, поссорившись с Его Величеством из-за того человека, взяла наложницу-мужчину на руки и наставляла его. И не слышал он, чтобы королева-мать Са вызвала своего младшего брата — учитывая дело о преступлении против Роковых уз, она, вероятно, желала избежать сплетен, приведя его в Чагёнджон. Королева Ын была не настолько праздной, чтобы уделять внимание ничтожной наложнице-мужчине, о которой она даже не могла сказать, заложница он или что именно.

Так что же это было? Неужели эта наложница вошла во дворец и просто проводила всё это время, с восторгом живя так, словно мир принадлежал ему, без вмешательства какого-либо начальства?

Удивление Его Величества, услышавшего доклад евнуха Но в теперь уже пустой лекционной зале после того, как все чиновники удалились, осталось невысказанным. Это не было серьёзным делом, но это определённо было неожиданно.

— Так значит, тот малый разгуливал по всему дворцу до сих пор, и никто не вмешивался?

— Это...

Евнух Но не знал и потому ничего не сказал. Его Величество никогда не поручал евнуху Но следить за Сугангуном, так что, естественно, евнух Но не знал и лица Са Хёна.

Евнух Но в основном запоминал лица наложниц, которых Его Величество навещал часто. Естественно, лица тех, кого навещали лишь раз или два, постепенно стирались в его памяти. К счастью для евнуха Но, Его Величество выказывал почти странно мало интереса к дворцовым служанкам, так что не было придворных дам, получивших королевскую милость.

— Как хорошо он, должно быть, живёт? В Ыйгумбу он был на грани смерти.

Разве Его Величество не ожидал этого втайне?

Если он поместил человека в заброшенный разрушенный дворец и обращался с ним с полным безразличием, то если второй сын дома Са действительно обладал гордостью благородного учёного, возможно, он не смог бы вынести унижения стать второстепенной супругой мужчины и постепенно угас бы. Возможно, его хроническая болезнь или безумие вспыхнули бы вновь, и он наконец перестал бы дышать. И всё же он разгуливает вот так, улыбаясь.

Хотя Его Величество никогда не видел его лица в Ыйгумбу, тот растрёпанный затылок был практически прижат к земле. Более того, король видел грязные лица предателей и прежде. Так что даже не глядя прямо, было достаточно легко вообразить лицо, покрытое запёкшейся кровью.

Ему не было любопытно. Избалованный, незрелый молодой господин, любимый младший сын министерской семьи, вероятно, воспитанный под невыносимой гиперопекой и чрезмерно балованный. Его лицо после того, как он наконец дошёл до точки кипения с отцом и был притащен к властям, возможно, стоило увидеть, но зачем возиться с лицом преступника, которого он никогда больше не увидит?

И всё же теперь Его Величество подумал, что, возможно, было бы лучше, если бы тогда в Ыйгумбу он приказал плачущему преступнику поднять лицо и посмотрел на него прямо. Тогда он мог бы судить гораздо точнее, насколько хорошо тот малый жил с тех пор.

Он был высок, выглядел здоровым и, более всего, улыбался вот так. Его Величество пренебрегал им в качестве наказания, но, по-видимому, это вовсе не было наказанием. Возможно, всё было бы иначе, если бы замешанное лицо было женщиной, но другая сторона была мужчиной. Взрослый мужчина, который вряд ли воспылал бы любовной тоской просто потому, что Его Величество не навестил его резиденцию или не обменялся с ним даже единым словом.

— Я просчитался.

Натура Кан Сока была настолько извращённой, что когда люди получали выгоду и становились счастливыми благодаря чему-то, чего он вовсе не замышлял, он хотел вернуть их на подобающее место соответственно их положению. Как бы много человек ни учился и ни тренировался, с темпераментом ничего нельзя было поделать.

— Сегодня я пойду в Чонхвиджон.

http://bllate.org/book/21793/4324834