Зимнее солнцестояние
В день зимнего солнцестояния в поселке Цинши выпал небольшой снег. Снег шёл мелкий, крупичатый, едва касаясь земли, он тут же таял, оставляя на плитах из синего камня лишь тонкие водяные дорожки. Листва на старой софоре у входа в лапшичную облетела почти наполовину, а оставшиеся несколько листочков, висевшие на ветках, кружились под порывами ветра, напоминая не желающих покидать ветви сухих бабочек.
Сегодня был первый зимний солнцеворот, который Сюй Ань встречал в этой лапшичной. И в то же время — годовщина смерти А-де. Он уже много лет не сжигал бумажные деньги для А-де: в Секте Лазурного Облака он ничего не знал о судьбе отца, а спустившись с гор, всё время находился в непрерывных странствиях. За те два месяца, что прошли после возвращения с Равнины Белых Костей, всё вдруг успокоилось — успокоилось настолько, что у него появилось время подумать о том, о чём раньше он и помыслить не смел. Например, о том, что в день зимнего солнцестояния следует сжечь немного погребальной бумаги для А-де и А-нян.
Он встал очень рано. Бесшумно и осторожно одевшись, он не стал зажигать лампу и по тусклому свету снега за окном наощупь добрался до задней кухни. Вчера вечером перед сном он заранее приготовил тесто у печи: на зимнее солнцестояние полагается есть пельмени — таков северный обычай. А-де был северянином, и А-нян тоже. Сам он лепить пельмени не умел, зато умел делать вонтоны. Но Шэнь Цзинчжэ сказала, что вонтонам можно придать форму пельменей — стоит лишь изменить способ лепки, и они станут пельменями.
Стоило ему вынести таз с тестом, как в дверях кухни появилась чья-то фигура. Набросив на плечи стеганую кофту, с ещё не расчесанными, растрепанными волосами, Лю Руянь прислонилась к косяку двери и зевнула:
— Знала, что ты здесь. Пельмени на зимнее солнцестояние буду лепить я, а то твои вареные вонтоны развалятся на куски.
— Я никогда не лепил пельмени.
— Посмотри на себя.
Она забрала у него таз с тестом, поставила его на разделочную доску и вытащила из подставки для палочек скалку:
— Ты отвечаешь за раскатку теста, а я — за лепку. Шэнь Цзинчжэ займется замесом, Сань Вань нарубит начинку. Каждый при своем деле.
Едва смолкли ее слова, как из-за ее спины вышел Шэнь Цзинчжэ. Ничего не сказав, он направился прямо к кадке с водой, зачерпнул ковш и принялся замешивать тесто. Сань Вань шел следом: поверх старого ватника на нем был надет серый монашеский балахон — Лю Руянь купила его для него несколько дней назад в лавке готовой одежды в поселке, и он отказывался целых три раза, прежде чем принять подарок, а получив, стал носить каждый день.
— Нищий монах нарубит начинку, — проговорил он. — Постную и мясную начинку нарубим отдельно, а в одну из тарелок отложим порцию без соли.
И Дье издал с подоконника сонное карр, давая понять, что указание услышано.
Утро зимнего солнцестояния выдалось хлопотным. Шэнь Цзинчжэ вымешивал тесто с такой размеренной силой, будто упражнялся с мечом: каждое движение его ладоней выгоняло из теста все пузырьки воздуха до единого. Лю Руянь раскатывала тесто искусно, каждый кругляш получался ровным, словно нарисованным циркулем. Она рассказывала, что научилась этому в детстве, помогая на кухне секты встречать Новый год: тогда она еще не достигла Стадии Закладывания Основы и была самой быстрой среди всех учеников, успевая раскатывать по два сочня одновременно. Ритм, с которым Сань Вань рубил начинку, напоминал удары по деревянной рыбке: тук-тук-тук, тук-тук-тук, и каждый удар следовал через равные промежутки времени. И Дье то и дело слетал вниз, чтобы утащить оброненный у разделочной доски кусочек овощного листа, после чего возвращался на подоконник продолжать дремоту.
Сюй Ань обвел взглядом тесную кухню: четыре человека и ворона теснились у печи так, что развернуться было негде, но на сердце у него было так спокойно, будто его кто-то бережно поддерживал снизу. Дело было не в вонтонах и не в пельменях, а в самом слове «дом». Своей семьи у него пока не было, но у него уже появилась лавка. В конце концов, лавка эта принадлежала Шэнь Цзинчжэ, Лю Руянь привязалась к ней и не желала уходить, Сань Вань напросился в ученики и тоже остался, а И Дье прилетел вслед за письмом, оставленным Сюй Мо. Никто из них не должен был жить здесь по-настоящему, но в этот миг их столпотворение в кухне за лепкой пельменей до боли напоминало семью. Есть пельмени в зимнее солнцестояние было вторым по важности делом после сожжения бумаги для А-де и А-нян — живым тоже нужно справлять праздники.
Когда сварилась первая партия пельменей, солнце как раз выглянуло из-за туч. Шэнь Цзинчжэ разложил пельмени по пяти тарелкам, поставив одну из них рядом с фарфоровой чашей — то было место, оставленное для Сюй Мо. Сюй Ань вынес первую порцию пельменей к крыльцу, трижды поклонился на восток и поставил ее под софорой. Солнечные лучи падали на край чаши, от пельменей поднимался пар, и падавший снег не мог добраться до них.
Вторая партия пельменей еще не была опущена в кипяток, как в дверь постучали. Стучали не пальцами, а бамбуковой палкой — тук, тук-тук, тук-тук-тук. Старинный ритм, казалось, стучали так уже лет восемьдесят, ни разу не меняя манеры. Сюй Ань отложил скалку и пошел открывать дверь: от сиявшего за порогом снега глаза на миг ослепило.
У входа стоял Учитель. На нем было заношенное до дыр стеганое цинское платье из синей ткани, на голове красовалась старая войлочная шапка, а в руке он опирался на еще более древний бамбуковый посох, кончик которого всё еще хранил грязь горных троп. Позади него расстилалась заснеженная улочка поселка Цинши, кружились мелкие хлопья. Никаких сопровождающих учеников, никакого полета на мечах — восьмисотлетний практик Ступени Зарождающейся Души с бамбуковым посохом спустился пешком из Секты Лазурного Облака. Десять с лишним ли горной дороги, снегопад, да и ноги уже не те.
— Учитель… почему вы пришли?
— Зимний солнцеворот.
Учитель чуть ниже надвинул войлочную шапку, словно ослепленный белизной снега.
— Когда твой отец был жив, каждый солнцеворот он приходил в мою бамбуковую хижину есть пельмени. Теперь его нет, так я пришел к тебе. Что, неудобно?
Сюй Ань еще ничего не успел ответить, как Лю Руянь уже вылетела из кухни. Руки ее были в муке, она схватила Учителя за руку:
— Учитель! Почему вы спустились и ни слова не сказали! Дорога такая скользкая, а у вас ведь болят ноги…
Учитель похлопал ее по тыльной стороне ладони, морщины на его лице разгладились, и он заметил, что девчонка Лю поправилась. Лю Руянь тут же отпустила его руку:
— Учитель, вы едва пришли, а уже дразните меня. Больше не буду лепить вам пельмени!
Учитель усмехнулся:
— Не дашь пельменей — поем вонтонов, всё равно Шэнь Цзинчжэ здесь.
Шэнь Цзинчжэ стоял в дверях кухни, его фартук был перепачкан мукой, а в руке он все еще держал кухонный нож, который забыл отложить. Он молча кивнул Учителю. Учитель бросил на него взгляд, затем перевел его на Сюй Аня и внезапно произнес то, от чего все замерли:
— Старая софора у ворот хороша. Выросла выше, чем в прошлый мой приход.
Сюй Ань оглянулся на старое дерево у крыльца. Это было дерево, в которое превратился Сюй Мо; оно простояло у лапшичной уже долгое время, и, пожалуй, в глазах Учителя его крона действительно казалась чуть выше, чем в прошлый раз, а ветви — гуще. Он повернулся обратно к Учителю и сказал:
— На улице холодно, входите в дом.
В лавке прибавился человек, но тесноты не прибавилось. Учитель сел на самое почетное место лицом к двери, выпрямив спину и сложив обе руки на бамбуковом посохе. Его взгляд скользнул по фарфоровой пиаре на столе, по сутрам, которые молча переписывал Сань Вань, по дремавшему на подоконнике И Дье, и наконец остановился на старом железном мече, висевшем на стене.
— Этот меч все еще здесь.
Шэнь Цзинчжэ коротко угукнул. Учитель снова спросил, куда делась ржавчина. Шэнь Цзинчжэ ответил, что ци меча стала сильнее, ржавчина больше не держится. Учитель одобрительно кивнул: так и подобает настоящему культиватору меча — нет ржавчины на клинке, нет ржавчины и в сердце. Шэнь Цзинчжэ на мгновение умолк, а затем произнес:
— Благодарю, Учитель.
Старик отмахнулся:
— Я не тебя хвалю, а меч.
Вторая партия пельменей опустилась в кипяток, Учитель самолично заглянул на кухню и заметил, что тесто слишком мягкое. Лю Руянь тут же свалила вину на Шэнь Цзинчжэ, а тот возразил, что использовал способ, которому Учитель учил его в прошлый раз. Учитель опешил:
— Когда это я учил тебя месить тесто?
Шэнь Цзинчжэ напомнил:
— Вы упомянули об этом вскользь, когда мы ели лапшу с луком и соевым соусом в бамбуковой роще: воду нужно добавлять в три приёма.
Учитель долго молчал, а затем выдал:
— Я тогда просто к слову пришлось.
Шэнь Цзинчжэ ответил:
— Даже сказанное к слову приносит пользу.
Пельмени сварились. Первая партия была со свининой и пекинской капустой, вторая — с тремя деликатесами, третья — постная. Была и отдельная тарелочка с маленькими безсолевыми пельмешками специально для И Дье — каждый размером не больше ногтя большого пальца, их Шэнь Цзинчжэ слепил отдельно. И Дье слетел с подоконника на край стола, клювом ухватил крошечный пельмень, запрокинул голову и проглотил его, после чего издал чрезвычайно довольное карр. Сань Вань сложил ладони и произнес молитву о благе, после чего подцепил палочками один из своих постных пельменей и положил на тарелку птицы. И Дье скосил на него глаз и с независимым видом утащил и этот пельмень.
В середине трапезы Учитель внезапно отложил палочки. Все подумали, что он собирается сказать что-то важное, но он лишь достал из рукава сверток в промасленной бумаге и положил его на стол.
— Чуть не забыл — принес вам кое-что.
Лю Руянь развернула бумагу: внутри лежало несколько рисовых лепешек, от которых еще исходило тепло — она сразу поняла, что их купили по дороге в той кондитерской у въезда в поселок. Она сказала:
— Учитель, у вас ведь болят ноги, зачем же вы делали крюк ради сладостей?
Учитель ответил, что никакого крюка не делал, ему было по пути, после чего снова опустил голову и продолжил есть пельмени.
Сюй Ань посмотрел на рисовые лепешки, и у него внезапно защимило в горле. Сегодня годовщина смерти А-де, а Учитель прошагал больше десяти ли горной дороги, чтобы разделить с ним трапезу, да еще и завернул купить те самые рисовые лепешки, которые А-нян готовила лучше всего. И принес он их не для одного Сюй Аня, а для всех. Тщательно пережевывая пельмень, Сюй Ань проглотил его и только тогда заговорил:
— Учитель, когда А-де был в бамбуковой роще, он тоже вот так лепил пельмени?
Учитель отложил палочки, помолчал какое-то время, а затем произвел:
— Твой отец не умел лепить пельмени. Он умел только раскатывать тесто. И раскатывал хуже тебя: каждый сочень получался кривым, все разного размера. Твоя мать ругала его за это, а он отвечал: большие достанутся взрослым, а маленькие — детям. Тогда твоя мать возмущалась: откуда в доме дети? И твой отец просто смотрел на нее и улыбался.
Он сделал паузу, взял со стола чашку и отпил из нее — в ней был вовсе не чай, а подогретое Шэнь Цзинчжэ желтое вино с кусочками имбиря. Продолжая, он добавил:
— Твоей матери потребовалось много времени, чтобы сообразить: под словом «дети» твой отец имел в виду тебя, еще не родившегося во чреве.
В кухне на мгновение воцарилась тишина. Лю Руянь уткнулась взглядом в стол и продолжала лепить, ее пальцы слегка подрагивали; она не поднимала головы, но Сюй Ань видел, как она вытирает рукавом уголки глаз. Сань Вань сложил руки лодочкой и тихо прочел имя Будды. Шэнь Цзинчжэ молча взял кувшин с желтым вином и долил доверху чашку Учителя. Сюй Ань смотрел в свою пиару с пельменями: большие и маленькие, все сочни раскатал Шэнь Цзинчжэ, все пельмени слепила Лю Руянь. Он не был А-де, но вокруг него собрались люди, готовые в день зимнего солнцестояния лепить для него пельмени.
После обеда Сюй Ань сжигал у входа бумагу для А-де и А-нян. Желтая бумага заворачивалась по краям в чаше костра, превращаясь в пепел, который взмывал вверх и смешивался с мелкими снежинками. Учитель стоял рядом, опираясь на бамбуковый посох, с закрытыми глазами, шевеля губами беззвучно — должно быть, говорил А-де что-то такое, чего не следовало слышать посторонним. Сюй Ань достал письмо А-де и положил себе на колени, а рядом разложил в ряд записку Сюй Мо, четки старшего брата и нефритовый кулон деда. Четыре поколения семьи Сюй в этот день зимнего солнцестояния собрались здесь.
— А-де, А-нян, сегодня зимнее солнцестояние. Я научился лепить пельмени, тесто у меня всё еще выходит неважно, но старшая сестра Лю говорит, что лучше, чем раньше. Шэнь Цзинчжэ месил тесто, Сань Вань рубил начинку, а И Дье отвечал за дегустацию — это та ворона, что оставил мне седьмой дядя, она ужасно привередлива, но съела три пельменя, значит, вышло сносно. И Учитель тоже пришел. Шел больше десяти ли, ноги не очень крепки, но духом он бодр, даже выпил желтого вина, подогретого Шэнь Цзинчжэ. Сказал, что у А-де тесто получалось еще хуже моего. А-нян, я попробовал те самые рисовые лепешки. Учитель говорит, что ты готовила их лучше всех, я откусил кусочек — очень сладко. В следующий раз я сам попробую их приготовить и, когда получатся, принесу вам отведать. К тому же в семье прибыло. Его зовут По Цзюнь, он ветеран Охотников на Святых, сын деда и мой дядя. Он жив и говорит, что через год навестит вас. К тому времени я велю ему принести миску вонтонов — с тремя деликатесами, поменьше лука, совсем как любил седьмой дядя.
Под конец его голос упал, затерявшись в ветру и снегу. Достав кисть А-де, он вывел на клочке бумаги строчку, а дописав, бросил записку в огонь. Пепел поднялся ввысь, закружившись со снегом, устремляясь всё выше и выше, пока не исчез из виду.
Во второй половине дня в лавке появились новые гости. Посланник Секты Лазурного Облака примчался сквозь метель, доставив письмо и объемистый узел. Письмо было написано главой секты, его старшим сородичем: «Племянник Сюй Ань: с зимним солнцестоянием и здравием. Слышал, что ты открыл лавкочку с вонтонами в поселке Цинши, и все в секте очень переживают за тебя. К письму прилагается кое-что из праздничных сладостей, приготовленных на различных пиках: кедровые леденцы с Пика Скрытого Меча, османтусовые пирожные с Пика Падающей Зари и печенье с линчжи с Пика Сотни Tрав. Кроме того, старейшина Ван из Зала Дисциплины просил передать особо: он помнит, что когда ты переписывал правила секты, то тайком пропустил три статьи; он знал об этом с самого начала, но умалчивал. Теперь ты вырос, и он не намерен сводить счеты. С праздником».
Кедровые леденцы принадлежали Шэнь Цзинчжэ — тот провел на Пике Скрытого Меча всего три года, но старшие братья до сих пор помнили, что он любил это лакомство. Османтусовые пирожные были любимым угощением Лю Руянь, и младшие сестры с Пика Падающей Зари каждый год оставляли для нее порцию к зимнему солнцестоянию. Печенье с линчжи предназначалось Сюй Аню: старейшина с Пика Сотни Трав припомнил, что в детстве он был хил здоровьем и вечно бегал на их пик за целебными отварами, а теперь вырос, и отваров ему больше не нужно — пусть печенье послужит заменой. Сюй Ань разломил печенье с линчжи и протянул половину Сань Ваню, но тот сложил ладони и изрек, что нищий монах не ест мясного, а линчжи — не мясо, однако все равно передал угощение И Дье. Птица сцапала лакомство, улетела на подоконник, прижала корочку лапой и принялась клевать по кусочку.
Напоминание старейшины Вана из Зала Дисциплины надолго погрузило Сюй Аня в задумчивость. Те три статьи, которые он исподтишка пропустил при переписывании правил, вылетели у него из головы, но старейшина помнил. Тот знал о пропуске, заставил переписывать всё заново трижды, но разоблачать не стал. Не потому, что не заметил, а чтобы намеренно сберечь его гордость. Кедровые леденцы он разделил с Шэнь Цзинчжэ — тот съел одну штуку, а остальные аккуратно завернул и спрятал за пазуху, сказав, что оставит на завтра.
Вторым гостем после полудня стал Янь Байлоу. Верхом на черном коне он привез два сосуда с пожалованным государем желтым вином, объявив, что, услышав об открытии лапшичной Святого в поселке Цинши, император лично пожаловал две бадьи дворцового вина. Лю Руянь приняла сосуды, изучила аккуратную печать с иероглифом «указ» на глиняной пробке и поинтересовалась у Янь Байлоу, что означает императорский подарок. Янь Байлоу честно ответил, что Его Величество желает пригласить Святого после Нового года в столицу, но называть это вызовом не смеет, а передает лишь: мол, будет время — загляните посидеть. Сюй Ань ответил, что решит по обстоятельствам, на что Янь Байлоу рассмеялся, заметив, что Святой уклоняется от ответа ловчее любого старого царедворца, после чего вскочил в седло, бросив напоследок, что вино отменное, жалеть его не стоит, и поздравил всех с зимним солнцестоянием.
К закату снег прекратился. Лю Руянь мыла посуду на кухне, Сань Вань в уголке совершал вечернее чтение, а Шэнь Цзинчжэ прислонился к дверному косяку, протирая меч. Учитель сидел на скамье у входа, перед ним стояла чаша с желтым вином, а взгляд был устремлен в сторону старой софоры. После снегопада улицы поселка Цинши погрузились в тишину, каменные плиты укрыла тонкая пелена снега, а очертания дальних гор расплывались в наступающих сумерках.
В этот момент из-за угла показалась фигура. Белые волосы, белые одежды, в руке — лакированный короб для еды. Шел он неторопливо, словно каждый шаг вымерял расстояние до софоры. Поравнявшись с деревом, он остановился, опустил взгляд на высеченные в пороге слова, а затем поднял глаза на вход. По Цзюнь.
— Зимний солнцеворот.
Он замер на пороге лавки, не решаясь переступить его. В руке он держал короб, на седые волосы упало несколько еще не растаявших снежинок. Он стоял снаружи, словно человек, проделавший долгий путь, но не уверенный, стоит ли ему заходить.
Учитель медленно поднялся со скамьи. Два старика встретились взглядами через порог: на Учителе было вылинявшее добела синее стеганое платье, на По Цзюне — белые одежды старейшины Охотников на Святых. Один — учитель Сюй Аня, другой — его дядя. Но было у них и общее: оба они принадлежали к тем, кто проводил в последний путь Сюй Чаннинга.
— Ты По Цзюнь.
Первым заговорил Учитель. Тон его был ровным — ни враждебности, ни учтивости. По Цзюнь подтвердил. Учитель произнес:
— Я — Цин Юньцзы.
По Цзюнь кивнул:
— Я знаю. Старший брат упоминал о вас в письмах, говорил, что вы — тот человек, которому он доверял больше всех на свете.
Учитель ничего не ответил, лишь пальцы его легко тронули бамбуковый посох — так он делал всякий раз, когда его что-то задевало изнутри. Долгое время царила тишина, наконец он произнес:
— Входи. На улице холодно.
Сюй Ань вышел из кухни, неся две пиалы свежесваренных пельменей, и поставил их на стол. Одну — перед По Цзюнем, другую — на пустующее место рядом с фарфоровой чашей: то место всегда пустовало, но приборы для него раскладывали неизменно.
По Цзюнь сел и открыл принесенный с собой короб. Внутри обнаружилась тарелка маринованной редьки, аккуратно нарезанной ровными брусочками одинакового размера.
— Моя мать — то есть твоя бабушка — была северянкой. Каждый год на зимнее солнцестояние, помимо пельменей, она непременно солила редьку. Столько лет проведя среди Охотников на Святых, я каждый год солил ее сам. В этот раз заготовил две порции: одну для себя, другую захватил сюда.
Он поставил редьку в центр стола. Лю Руянь выглянула из кухни, бросила взгляд на угощение и заметила, что на вид пахнет как надо. По Цзюнь предложил сперва попробовать, прежде чем выносить суждения. Она подцепила палочками один кусочек, хрустнула им и признала, что вышло вкуснее, чем у Чжоу Дафу — тот самый владелец лавки с цыпленком вверх тормашками солил редьку так щедро, будто солил на продажу мертвецам. Уголки губ По Цзюня чуть дрогнули; улыбка вышла слабой, но она была.
Он оглядел все вокруг: под окном — кошачья лежанка, снаружи — софора, на стене — старый железный меч, на столе — фарфоровая пиала.
— Сюй Ань, хорошая у тебя лавка.
Сюй Ань ответил, что это лавка его седьмого дяди. По Цзюнь кивнул:
— Знаю. Когда он был жив, я сюда не заглядывал. Теперь вот пришел, не знаю только, не поздно ли.
Шэнь Цзинчжэ прислонился к дверному косяку кухни и в знак приветствия слегка кивнул По Цзюню. Сань Вань поднялся с соломенного матраса, налил гостю чаю, поставил перед ним чашку и со сложенными ладонями произнес:
— Прошу, благодетель.
По Цзюнь опустил глаза на чай, затем перевел взгляд на Сань Ваня:
— Ты — ученик Сюй Аня?
Тот ответил:
— Да. Нищий монах носит имя Сань Вань, учусь говорить по наставлению учителя.
По Цзюнь на мгновение умолк:
— Учиться говорить… Людям из рода Сюй и впрямь не мешает поучиться говорить.
Сань Вань заметил, что благодетель — тоже из рода Сюй. По Цзюнь не ответил, лишь поднял чашку и сделал глоток.
Сюй Ань отнес причитавшуюся Сюй Мо пиалу с пельменями под софору, а взамен поставил на стол новую и обратился к По Цзюню:
— Дядя По Цзюнь, давайте поедим вместе.
Рука По Цзюня, державшая палочки, замерла. Не «По Цзюнь», не «старший», а «дядя». Это обращение он не слышал уже сорок лет.
Он вымолвил:
— Хорошо.
Ужин затянулся допоздна. Свечи на столе меняли уже дважды, половина сосуда с желтым вином опустела. Сначала Учитель и По Цзюнь сидели через одно кресло друг от друга, но в какой-то момент пустое место между ними незаметно исчезло. О чем они говорили? Вовсе не о великих потрясениях в поднебесной — то были мелкие, незначительные воспоминания давних лет: Учитель вспоминал, как Сюй Чаннинг выращивал овощи в бамбуковой роще, и весь урожай редьки подчистую сожрали гусеницы; По Цзюнь поддакивал, что старший брат и впрямь не умел возиться с огородом, в детстве у задней стены родового гнезда Сюй он тоже пытался вырастить редьку, да залил водой так, что сгнилі корни. Учитель обронил, что в ту ночь перед уходом тот всё еще переживал о редьке, сокрушаясь, что урожая не будет и зимой нечего будет квасить. По Цзюнь долго молчал, а затем тихо произнес:
— Сегодня я принес маринованную редьку. Он попробовал ее.
Сюй Ань сидел рядом и слушал в молчании. Ему самому не довелось застать отца за огородными хлопотами, но по беседе Учителя и По Цзюня он постепенно вырисовывал в воображении образ живого, настоящего человека — не слишком умелого в земледелии, вечно заливающего всходы водой, лепящего кривобокие, разного размера пельмени, пишущего с легким наклоном бумаги влево и смеющегося так, что морщинки в уголках глаз собирались в одну сторону. Прежде он знал отца лишь как сильнейшего Конфуцианского Мудреца рода Сюй, теперь же понял, что тот был еще и человеком нескладным, но бесконечно нежным.
Ночь перевалила за полночь. Учитель захмелел, и Лю Руянь проводила его отдохнуть в гостевую комнату во внутреннем дворе. Сань Вань завершил вечернюю молитву перед изваянием Будды. Шэнь Цзинчжэ перемыл последние чашки и расставил сушиться на полку. И Дье свернулся клубочком на подоконнике, спрятав голову под крыло, и спал.
Сюй Ань и По Цзюнь все еще сидели за столом. Еда остыла, и лишь от двух чашек желтого вина поднимался слабый пар.
— Через год вернешься? — спросил Сюй Ань.
По Цзюнь ответил:
— Вернусь.
Затем он поднялся, подошел к двери и долго смотрел в ночную тьму на софору.
— Твой отец говорил некогда: люди рода Сюй живут лишь ради того, чтобы вернуться домой. Как ни далек путь, как ни далек дом, придет день — и вернешься.
Он обернулся и заглянул внутрь. Свет масляной лампы отразился в его светло-серых глазах, и в этом взгляде впервые мелькнуло тепло.
— Сюй Ань, я сорок лет блуждал окольными путями. Теперь я почти дома.
http://bllate.org/book/21206/2146470
Готово:
