Тот вечер, когда вы спускались с крыши, выдался пасмурным: он шёл впереди, а ты следовал за ним по пятам. В коридоре уже сгустились сумерки, и лишь тусклый серо-голубой свет догорал в самом дальнем окне.
Добравшись до лестницы, он внезапно остановился. Не оборачиваясь, он замер на месте, молча выжидая пару секунд. Затем его голос — неожиданно звонкий в пустом коридоре — нарушил тишину:
— Скажи... знаешь, что мне в тебе нравится больше всего?
Ты притормозил в нескольких шагах от него, поднимая взгляд на его расплывчатый силуэт в полумраке.
Не дожидаясь ответа, он продолжил. В его тоне звучала какая-то задумчивость, спокойствие человека, который уже давно сделал для себя выводы:
— Ты никогда ничего не спрашиваешь. Ты не интересуешься, почему я умею разговаривать со змеями, как в тот день у меня получилось заставить директора взлететь, и почему другие дети меня боятся.
Он сделал короткую паузу и чуть-чуть повернул голову — в сумерках отчётливо обрисовалась лишь половина его лица:
— Ты никогда не задаёшь вопросов. Ты просто смотришь. А затем принимаешь всё как есть.
Его слова растворились в тишине коридора, словно капля туши, упавшая в воду: они медленно расплывались, блекли и наконец исчезли бесследно. Ты стоял позади, не шевелясь и не издавая ни звука. Он тоже больше ничего не говорил.
Он развернулся и продолжил спускаться по ступеням. Шаги эхом разносились по пустому пролёту, постепенно затихая вдали. Ты последовал за ним, сохраняя дистанцию в несколько шагов; твои белые мягкие подушечки лап бесшумно стучали по старому деревянному полу.
Прошло ещё несколько дней. Ты стал замечать едва заметные перемены — временами он начал вытворять при тебе такое, чего раньше никогда бы не сделал.
Например, сидя за столом, он мог нарочно слегка шевельнуть пальцами, заставляя пламя керосиновой керосинки резко качнуться, после чего бросал на тебя быстрый, будто бы случайный взгляд, выжидая твоей реакции.
Ты не шелохнулся — лишь положил голову к нему на колени, чуть дёрнув ухом, словно тебя привлекло это пляшущее пламя или же ты вовсе ничего не заметил. Ничего не сказав, он отвернулся и углубился в чтение книги.
Однако боковым зрением ты уловил мимолётную улыбку, тронувшую уголки его губ: это была не просто тёплая улыбка, а скорее выражение догадливости в духе я так и знал.
В другой раз он отвёл тебя во двор к старому дубу. Присев на корточки, он прижался ладонью к шерстистой коре и на мгновение зажмурился в тишине.
И тогда ты услышал это: низкие, хрипящие, наполненные шипением звуки полились с его губ. На змеином языке он беседовал с деревом.
Хотя нет — он говорил вовсе не с деревом. Он обращался к змее, укрывшейся в дупле.
Глубоко серая рептилия с чёрным зигзагообразным узором вдоль хребта медленно выползла из дупла, приподняла голову и окинула его взглядом жёлтых щелевидных зрачков, а затем перевела глаза на тебя, быстро высовывая и втягивая раздвоенный язык.
Опустив взгляд на тебя, он произнёс ровным голосом, словно представляя старого приятеля:
— Она говорит, что ты необычная лиса. И что твоя душа не совсем подходит к твоему телу.
Присев перед тобой на корточки и положив руки на колени, он склонил голову набок, разглядывая тебя взглядом, в котором светилась глубокая задумчивость:
— ...Она права?
Ты сидел на траве, глядя на него золотистыми глазами, и слегка покачивал хвостом. Ты не кивнул, но и не покачал головой.
Просто склонив голову набок — так, будто старался вникнуть в смысл сказанного, — ты опустил мордочку и передней лапой тронул лежавший перед тобой сухой лист.
Понаблюдав за тобой ещё немного, он поднялся на ноги и отряхнул ладони от пыли:
— Ладно, пошли, пора ужинать.
Допытываться дальше он не стал. Но когда он уже поворачивался, до тебя долетел его тихий-тихий шёпот, похожий на разговор с самим собой. Голос был настолько слабым, что его почти унесло ветром:
— ...Как же интересно.
Твое уловило это слово. Ты поднял голову, провожая взглядом его спину. Он шёл размеренным шагом, с абсолютно прямой спиной — так, будто уже заполучил желанный ответ.
Ты догнал его и зашагал следом, выдерживая дистанцию в несколько шагов. В этот момент до тебя дошло: он никогда по-настоящему не верил, что ты — самая обыкновенная лисица.
С самого первого дня. Когда он подобрал тебя у дуба, то бросил: ты ведь не простая лисица, верно?
Когда принёс к себе в комнату, поделился едой, соорудил тебе лежанку и придумал имя.
Когда гладил тебя — его пальцы неизменно касались тебя с каким-то исследовательским, оценивающим нажимом, словно он изучал ещё не разгаданную головоломку.
Он наблюдал за тобой всё это время. Выжидал. Ждал, когда ты оплошаешь. И ты не подвёл его ожиданий — вёл себя при нём слишком безупречно.
Настолько безупречно, что на настоящую лису это уже не походило. Ты не крал еду, если её не клали в твою миску, не грыз его книги и одежду, понимал команду подойди и беспрекословно слушался, а когда ему было грустно, запрыгивал на колени и сворачивался клубочком.
Ты вёл себя как разумная, понимающая человеческую речь, озарённая духовной искрой лиса. И он видел всё до единой мелочи.
В тот вечер, когда ты устроился у него на коленях, а он, склонив голову, читал книгу под мягким жёлтым кругом света от керосинки...
Перевернув страницу, он вдруг заговорил непринужденно, так легко, будто они обсуждали погоду:
— Знаешь, меня тут кое-что занимает.
Твое ухо едва заметно дрогнуло, но ты не поднял головы. Его взгляд по-прежнему был прикован к строчкам:
— Кто же ты на самом деле?
В комнате на секунду повисла тишина. Пламя лампы чуть качнулось, отбрасывая по стенке пляшущие тени. Он перевернул ещё одну страницу и добавил — всё тем же ровным тоном, каким говорят о чем-то давно решённом:
— ...Впрочем, неважно. Не хочешь — не говори. Рано или поздно ты сам мне всё расскажешь.
Его пальцы оторвались от книги и опустились тебе на макушку, нежно и неторопливо поглаживая кончики ушей:
— Я не спешу. Времени у меня предостаточно.
Чувствуя, как его пальцы медленно скользят по твоей ушной раковине с уверенным и терпеливым теплом, ты лежал на его коленях.
Ты не шевелился. Лишь зажмурил глаза, положил подбородок на передние лапы и тихонько, уютно замурчал.
Ночная тьма за окном сгустилась окончательно, а керосиновая лампа заливала комнату мягким сиянием. Пристроившись на его коленях и ощущая, как его пальцы размеренно гладят шерсть на твоей спине, ты думал про себя: он всё понял.
Он знал это с самого начала. И просто ждал, когда ты сам решишь ему открыться...
http://bllate.org/book/21197/2145851
Готово:
