Июль миновал. Близился к концу и август.
Лето в Кокворте выдалось душным и липким: цикады звенели с утра до ночи, плакучие ивы у реки свесили поникшие ветви, и даже ветер казался горячим.
Ты лежала на полу в гостиной дома Эвансов, прижимаясь животом к прохладной плитке, и лениво взмахивала хвостом из стороны в сторону, пытаясь выжать хоть капельку прохлады из этой долгой летней жары.
Лили ушла гулять с друзьями, миссис Эванс развешивала простыни на заднем дворе, а мистер Эванс еще не вернулся с работы. Петуния сидела на диване с книгой в руках, но ты заметила, что она не перелистывала страницы уже несколько минут.
Её взгляд был устремлен на текст, но фокус отсутствовала — она думала о чем-то другом. Ты не стала её беспокоить. Ты закрыла глаза, позволяя стрекотанию цикад и жужжанию газонокосилки вдалеке слиться в единый гипнотический белый шум.
Это письмо пришло в самое обычное на вид утро.
Это был вторник, в конце июля.
Небо было того особенного, похожего на выстиранное бледно-голубое оттенка, свойственного лишь лету, солнце светило ярко, но не ослепительно, а ветер, влетавший в распахнутое окно, приносил запах свежескошенной травы.
Миссис Эванс мыла утренние тарелки на кухне, и кран громко шумел. Лили сидела за обеденным столом, с зажатым в руке ломтиком тоста с джемом, и спорила с Петунией о сюжете какой-то телепередачи.
Петуния, как всегда, возражала ей — ровным тоном, но не уступая ни дюйма. Всё было таким привычным, до того привычным, что ты почти поверила, будто история не станет следовать по проложенному в твоей памяти пути.
И тут в открытое окно влетела серо-бурая сова.
Она опустилась в самый центр обеденного стола, и сложив крылья, подняла порыв ветра, который взъерошил пряди волос на лбу у Лили. К её лапе было привязано бледно-желтое письмо, а на сургучной печать красовался герб со щитом — лев, змея, барсук и орел, обвивающие большую букву «H».
Тост в руке Лили упал в тарелку.
Она уставилась на письмо, на сову, которая разглядывала её круглыми глазками-пуговицами, приоткрыв рот; на её лице застыло выражение, мечущееся между шоком и неверием.
Затем она протянула руку, слегка дрожащими пальцами развязала узел на лапе птицы и освободила конверт. Сова встряхнула перьями, склонила набок голову, глядя на неё, а затем захлопала крыльями и вылетела тем же путем, растворившись в ярком солнечном свете за окном.
Лили опустила взгляд на конверт в руке, перевернула его и увидела, что на лицевой стороне изумрудными чернилами выведено её имя: Мисс Лили Эванс, кухня над столом.
Она замерла, а затем резко подняла голову и посмотрела на тебя — ты как раз лежала в дверчах гостиной, легонько постукивая кончиком хвоста по полу. Она перевела взгляд с тебя на конверт в руке, а потом, словно приняв какое-то твердое решение, сорвала сургучную печать.
Ты смотрела, как она разворачивает бумагу, как её глаза быстро бегают по строчкам, как они становятся все шире и шире, пока она не прижала ладонь ко рту, издав приглушенный, сдавленный визг.
Дочитав, она тут же вскочила, бросилась наверх и заперлась в своей комнате. Ты слышала, как она шагает из угла в угол, доносились её с трудом сдерживаемые восторженные шепотки и шум от ящиков, которые она выдвигала в поисках чего-то.
Спустя мгновение она вихрем сбежала вниз, сжимая в руке письмо, и бросилась к задней двери. Пробегая мимо тебя, она на секунду остановилась, наклонилась, чтобы быстро погладить тебя по голове, бросила: Сия, я объясню тебе позже — и вылетела за дверь, словно красная буря.
Ты знала, к кому она отправилась.
Петуния стояла в гостиной, все еще держа в руке чашку недопитого чая. Она посмотрела на исчезнувную в дверях Лили, затем на вскрытый конверт и осколки печати на обеденном столе, и долго молчала.
После этого она поставила чашку на стол, наклонилась, подняла упавший на пол тост и швырнула его в мусорное ведро. На её лице не было ни единой эмоции, но стол она вытирала куда с большим усердием, чем обычно.
Ты не последовала за ней. Ты просто лежала на месте, наблюдая, как Петуния убирает со стола, моет чашку и ставит её обратно в шкаф, после чего поднимается наверх и закрывает дверь своей комнаты. Дверь не была заперта на замок, но больше в тот день она не открывалась.
Ранее тем же днем, Прядильный тупик.
Северус проснулся от хлопанья крыльев. Открыв глаза, он увидел серо-бурую сову, которая стояла на подоконнике единственного в его комнате окна, склонив голову набок и сверля его нетерпеливым взглядом; к её лапе было привязано письмо. Он на секунду замер, а затем резко сел на постели.
Когда он принимал письмо, пальцы его не дрожали, но сердце забилось куда быстрее обычного. Он узнал герб на сургучной печати — он видел его в книге «Хогвартс: История», которую откопал на развалах старых книг, видел на страницах тех историй о магии, которые перечитывал бесчисленное количество раз. Он сорвал печать решительным движением, почти без колебаний.
Буквы на пергаменте были изумрудными, точь-в-точь такими, какими он их себе и представлял. Он прочитал письмо от корки до корки, слово за словом, а затем опустил листок и долго сидел на краешке кровати в полном молчании.
Сова на подоконнике нетерпеливо ухнула, и только тогда он пришел в себя, нашел корочку хлеба и покормил её. Птица схватила хлеб клювом и упорхнула. Он опустил голову и перечитал письмо еще раз.
Первое, что он сделал, дочитав послание — вышел из комнаты и спустился вниз. Тобиаса дома не было — должно быть, снова отправился в какой-нибудь кабак.
Эйлин сидела в углу кухни, перед ней стояла чашка остывшего чая, а её пустой взгляд был устремлен в окно.
Северус остановился у кухонного дверного проема, сжимая в руке письмо, помедлил пару секунд и все же произвел: …Я получил письмо.
Эйлин не обернулась. Она лишь помолчала немного, а потом ответила: Я знаю. Рано или поздно это случилось бы. Голос её звучал безжизненно, в нем не угадывалось никаких эмоций.
Северус постоял в проеме еще немного, затем развернулся и поднялся наверх. Больше он ничего не сказал.
Он вернулся в комнату, затворил дверь и какое-то время постоял, прислонившись спиной к полотну. Затем опустил взгляд на письмо в руке и поднял глаза на тумбочку у изголовья — там, на его подушке, пристроилась белоснежная тряпичная игрушка, маленькая лисица, и безмолвно смотрела на него парой черных глазок-бусинок.
Он подошел, присел на краешек кровати, поднял маленькую лисицу и зажал её в ладони, долго молча глядя перед собой. А затем произнес тихо, то ли обращаясь к игрушке, то ли самому себе: …Я могу взять тебя с собой. Лимит на питомцев.
Он помедлил и добавил: Ты куда полезнее любой совы.
В тот же вечер ты отыскала его у реки. Он сидел под кривой ивой, сжимал в руке то самое письмо — не читая, просто держа его.
Ты вынырнула из травы, подбежала к нему и легла рядом. Он не посмотрел на тебя, но протянул руку и машинально потрепал по голове. Спустя мгновение он заговорил: …Ты ведь тоже знаешь, что это такое, верно?
Это не было вопросом. Он давно догадывался, что ты не просто обычная лиса. Ты помолчала немного, а затем легко кивнула.
Он снова замолчал на пару секунд, а затем сказал: Я могу провести тебя как питомца. Хогвартс разрешает ученикам привозить с собой сову, кошку или жабу. Но никто не говорит, что твой питомец обязан быть одним из этих трех.
Он замолчал, повернул голову к тебе, и лицо его было серьезно: Ты согласна?
Ты подняла голову и заглянула ему в глаза. В этих черных глазах таилось осторожное, неуверенное ожидание, похожее на робкую попытку человека, привыкшего к отказам и не надеющегося на удачу.
Ты положила подбородок ему на колено, ответив на вопрос действием. Его пальцы запустились в шерсть у тебя за ушами, медленно и бережно поглаживая. Он ничего не говорил, но его пальцы еще долго не убирались.
Когда ты вернулась к Эвансам ближе к сумеркам, Лили еще не вернулась. Петуния сидела на подоконнике в своей комнате, разложив на коленях книгу, но взгляд её был устремлен куда-то за окно и ни на чем не фокусировался.
Ты запрыгнула через раскрытую створку, опустилась рядом с её ногами; она бросила на тебя короткий взгляд, но не протянула руку, как обычно, чтобы погладить. Она просто смотрела на тебя, помолчав немного, а затем вымолвила: …Лили получила письмо. Из школы волшебства.
Ты легла, уложив подбородок на передние лапы, и посмотрела на неё. Она отвернулась, глядя на темнеющее небо за окном, и заговорила очень тихо, стараясь сохранить ровный, но полный внутренних противоречий тон: Она уедет. В этот… волшебный мир. Больше этот дом ей будет не нужен.
Ты поднялась, подошла к ней вплотную и положила голову ей на колени. Её рука поднялась, опустилась тебе на макушку и принялась мягко, неторопливо гладить твою шерстку.
Она молчала очень долго, а потом прошептала едва слышно, словно говоря сама с собой: …Ты ведь хотя бы останешься со мной? Правда?
Ты ничего не ответила. Ты лишь сильнее прижалась лбом к её ладони. Она наклонилась, спрятав лицо в шерсти на твоей голове, и глубоко вздохнула. Она не плакала, но прижимала тебя к себе очень долго.
Ты не знала, как ей ответить — ты ведь и сама не была уверена, сможешь ли остаться. Но по крайней мере в этот летний вечер, на подоконнике среди сгущающихся сумерек, ты заставила её поверить, что ты никуда не уйдешь.
http://bllate.org/book/21197/2145827
Готово:
