Когда Ван Мо вошла на кухню, каша уже была готова. Белая фарфоровая чашка стояла на ее обычном месте, а на соседнем маленьком блюдечке лежала яичница — края подрумянились, желток посередине слегка возвышался, а на поверхности застыла тонкая белая пленочка, похожая на сложнейшую тончайшую вуаль.
Она села за стол, ножки стула со скрипом задели пол. Мама стояла к ней спиной и мыла кастрюлю у раковины; вода с шумом лилась какое-то время, а затем затихла.
Ван Мо опустила взгляд на яичницу. По краю шел неровный ободок хрустящей зажаристой корочки. Это приготовила мама, и Ван Мо узнавала этот уровень прожарки: краешки чуть темнее, серединка нежная, а самый внешний слой яичного белка слегка покрылся пузырьками. Точь-в-точь как в ее воспоминаниях.
Она не притронулась к палочкам для еды.
Сквозь окно свет пал ей на тыльную сторону ладони. Она мельком глянула на свои руки, а затем перевела взгляд обратно на яичницу в тарелке.
Она вспомнила.
В те последние годы той жизни в обычном мире, когда она лежала в больничной палате, многое уже не лезло в горло. Однажды в обеде, принесенном медсестрой, оказалась яичница, и края у нее тоже были зажаренными. Она долго смотрела на эту миску, а потом отставила в сторону и не стала есть. Тогда ей вдруг подумалось: как же хорошо было бы съесть хоть кусочек маминой яичницы.
Тогда она знала, что пути назад уже нет.
Теперь она могла ее съесть.
От яичницы все еще поднимался пар — тонкий, едва заметный, клубящийся в утренних лучах. Она взяла палочки, подцепила яичницу и откусила кусочек. Края хрустели, и при укусе раздался тихий хруст. Белок оказался нежным и гладким, а желток таял на кончике языка, обжигая самую малость, отдавая ароматом масла и легким привкусом соли.
Она жевала медленно. Когда она сглотнула, в горле что-то на миг замерло — незаметно, словно на секунду прервалось, а затем она снова опустила голову и откусила еще кусок.
Мама вытерла руки полотенцем, отошла от раковины, выдвинула стул напротив и села, бросив на нее взгляд: — Чего это ты так медленно ешь?
— Горячо.
— Только со сковородки, конечно, горячо. — Мама придвинула свою чашку с кашей, тоже зацепила палочками немного солений, пару раз пережевала и добавила: — Вчера отпросилась и проотдыхала целый день, сегодня должна пойти в школу, верно?
— Пойду.
— Все уроки собрала?
— Собрала.
Ван Мо опустила голову и отправила в рот последний кусочек яичницы, пожевала немного и проглотила. Тарелка опустела, по краю остался масляный ободок, блестевший на свету. Она положила палочки на край тарелки — те легли параллельно, ровно-ровно.
Мама посмотрела на нее: — Чего это ты в последнее время такая послушная?
Ван Мо приподняла чашку и сделала глоток: каша была теплой, рисовые зернышки успели полностью развариться.
— Дальше буду только послушной.
Произнеся это, она не подняла глаз на мамино лицо. Она услышала легкий мамин смешок, а затем палочки звонко стукнули о край чашки.
— Ладно, я запомнила, — произнесла мама.
Ван Мо допила кашу, на дне проступил узор белого фарфора. Когда она встала, ножки стула снова чиркнули по полу — точно так же, как и в первый раз. Она отнесла чашку к раковине, поставила, открыла кран, сполоснула ее, а затем перевернула и поставила сушиться на решетку.
Мама спросила: — Портфель собрала?
— Собрала.
— Тогда иди, не опаздывай.
Ван Мо подошла к выходу обуваться. На обувной полке стояли те самые белые кроссовки, шнурки аккуратно завязаны, оба бантика одинакового размера. Она присела на корточки — шнурки уже завязаны, но она все же потянула за «ушки» бантика, а потом снова отпустила. Поднимаясь, она на мгновение замерла рукой на дверной ручке и оглянулась.
Мама сидела за столом, спиной к ней, низко наклонившись над чашкой с кашей. Утреннее солнце падало ей на плечи, волосы были собраны на затылке, а одна прядка выбилась из-за уха и легла на шею. Ван Мо смотрела на эту прядь целых две секунды.
Она толкнула дверь.
Ей навстречу хлынул солнечный свет — теплый, осыпавшийся на ее плечи и волосы. Она на секунду замерла на пороге: солнце заливало ступеньки и землю перед домом, и даже вечно затененный мох в углу двора ярко подсветился с одного краю.
Она закрыла дверь и зашагала вперед. В воздухе пахло травой и листвой — легко, с чуть заметной примесью пыли. Ее тень ложилась в полушаге впереди, очерчивая на земле темном-серые контуры, которые покачивались в такт каждому шагу, словно маленькая бледная тень, неотступно следовавшая за ней.
Она подняла голову и глянула на небо. Небо было голубым, бледно-голубым, с редкими облаками.
— Скоро, — произнесла она про себя.
Система поинтересовалась: — Что скоро?
Она не ответила. Пройдя еще немного и завернув за угол, она почувствовала, как солнце падает сбоку прямо на левую половину ее лица. Она моргнула, и ресницы отбросили на свету крошечную тонкую тень.
Ей вдруг подумалось: как было бы здорово, если бы каждый день стояла такая погода. И вовсе не потому, что она боялась холода, или потому, что любила солнечные дни.
Просто в конце прошлой жизни небо всегда было серым. Когда она уходила, последнее, что она видела, было серое небо.
Она остановилась у перекрестка в ожидании зеленого сигнала светофора. Красный свет отразился на ее лице, она опустила взгляд на собственные руки — пальцы больше не дрожали. Она перевернула ладони вверх и поймала ими пригоршню солнечного света.
Сжав пальцы, она спрятала этот крошечный лучик в кулаке.
Система заметила: — Ты улыбаешься.
— Нет.
Она разжала ладонь и продолжила путь. Впереди показалась боковая калитка школы, железные ворота уже были распахнуты, и ученики поодиночке и группами направлялись внутрь. Она сбавила шагу, чуть отступив в сторону, чтобы пропустить ехавшего на велосипеде ученика; звонок звякнул, велосипед пронесся мимо, подняв легкий ветерок.
Ветер коснулся ее рукава. Она бросила взгляд на манжету, которую дуновением сначала раздуло, а затем опустило: пижама осталась позади, сегодня на ней была чистая белая школьная рубашка с коротким рукавом, без единой складки.
— Я хочу, чтобы такая погода, — проговорила она про себя, — стала нормой. А не исключением.
Система ничего не ответила. Но солнечный свет падал ей на затылок, согревая мягко и непрерывно. Она шагнула на территорию школьного двора.
Школьные деревья легко шевелили листвой на ветру, и сквозь ветки и листья просачивались лучи солнца, рассыпаясь по земле россыпью светлых пятен. Проходя мимо них, она на секунду замерла, наступив носком тусклого ботинка на одно из таких светлых пятен, а затем пошла дальше.
http://bllate.org/book/21190/2145446
Готово:
