Готовый перевод Rebirth: The Herbal Space / [Перерождение] Пространство целебной обители: Глава 28

Вернувшись из дома Лянов, Цзюньи будто преобразился — и старец Хуа вместе с двумя другими учениками не могли этого не заметить.

Прежде они не придавали значения некоторой затаённой холодности в характере юноши. Лишь теперь, когда его взгляд очистился и стал по-настоящему прозрачным, наставники осознали, какую тень упускали из виду. Впрочем, расспрашивать о причинах столь благотворных перемен они не стали, искренне радуясь лишь тому, что младший ученик начал погружаться в тайны врачевания с ещё большей страстью.

Сам Цзюньи ощущал этот сдвиг острее всех. Сбросив тяжесть давних обид на отца, он будто избавился от невидимого гнёта, мрачной тучей давившего на сердце.

Но, избавившись от слепой неприязни к Лу Госюэ, юноша тут же разглядел собственный изъян. Оказалось, что даже после перерождения он бессознательно опасался довериться близким. В глубине души сохранялась подспудная настороженность — даже в отношениях с дедушкой и дядьями. Из-за этого он словно воздвиг невидимую преграду между собой и родными.

И ведь тревожные звоночки звучали уже тогда, когда он только поступил в ученики к старцу Хуа. Цзюньи то и дело забывал о семье. Да, учёба отнимала много сил, но настоящая причина кролась совсем в другом — он просто не прикладывал душевных усилий. Разве трудно сделать короткий звонок домой? Он лишь пассивно принимал заботу близких, и хотя поклялся защищать их и платить добром за добро, в самом тайном уголке сердца притаилось опасение: а что, если однажды они лишат его своей любви? Из-за его ориентации или по какой-то иной причине...

Шрамы, оставленные предательством из прошлой жизни, оказались слишком глубоки, выродившись во въевшееся подсознательное недоверие.

Но чтобы распутать узел, нужно найти тот конец, за который его завязали.

Когда искренняя отцовская любовь окончательно исцелила старую рану, та словно затянулась свежей, нежной кожей. Шрам остался, но боль ушла навсегда.

Теперь Цзюньи раз в пару дней обязательно звонил домой — дедушке и отцу. Он неустанно напоминал Лу Госюэ, что пора бросать курить, и строго следил, чтобы тот не забывал принимать по две таблетки из подаренного снадобья.

Ловя эти заботливые слова, Лу Госюэ однажды едва не растрогался до слёз прямо при секретаре. Впрочем, мужчина ничуть не смутился. Напротив, он расправил плечи и с нескрываемой гордостью выпятил грудь:

— Сын! Представляешь? Каждый раз строго-настрого наказывает меньше пить да с сигаретами завязывать. Ха-ха! Учится сейчас в Столице!

Секретарь, осведомлённый о непростых семейных делах начальника, знал, что речь идёт о сыне от первого брака. Видя, насколько искренне парень печётся об отце, он ничуть не искусился посмеяться над чувственным порывом босса, а лишь порадовался за него. Ему ли, ежедневно наблюдавшему за уставшим, непрерывно дымящим мужчиной, не знать, сколько горечи тот таил в себе?

Жизнь Цзюньи между тем становилась всё более гармоничной и умиротворённой.

Душевный покой отразился и на его отношениях со старцем Хуа и остальными домочадцами. Исчезли прежнее желание угодить и въевшаяся привычка угадывать чужие настроения. Теперь Цзюньи относился к наставникам как к родным старшим — с искренней теплотой и любовью.

Старец Хуа ощущал эту перемену острее прочих. Каждый раз, когда младший ученик разминал ему затёкшие плечи или растирал спину, старик мысленно вздыхал: внуку его драгоценной Юньчжао и подобало быть именно таким — беззаботным и светлым. Знай она, через сколько испытаний пришлось пройти этому мальчику и каким не по годам взрослым он стал, её сердце разрывалось бы от боли.

— Наставник? — тихо окликнул его Цзюньи, уловив в чужом взгляде тень грусти.

Старец Хуа спохватился, мгновенно смахнув печаль, и смущённо покашлял. Приняв строгий вид, он указал пальцем на свою руку, а когда ученик понятливо принялся массировать предплечье, уголки губ старика сами собой поползли вверх.

Постукивая пальцами по чайному столику, старец негромко затянул старинный мотив:

— «Так пышно роз соцветья расцвели, а достаются гибели и пыли... О праздничный пенёк, о дивный сад, кому в усладу вы в тиши взросли?..»

Промурлыкав отрывок из пьесы, наставник остался весьма собой доволен. Приоткрыв веки и заметив искреннее восхищение на лице юноши, он победоносно усмехнулся.

— Эх, Сяо Цзю, — с наигранной строгостью произнёс он. — Что-то ты совсем обленился в последнее время. Когда снова сыграешь старику «Лян Чжу»? Из всего твоего репертуара эта вещь удаётся тебе лучше всего. А все эти твои Шопены... Не по душе мне их басурманские мотивы!

За время общения с наставником Цзюньи давно усвоил простые правила: все слова учителя, не касающиеся медицины, стоит делить надвое. Поэтому он лишь лучезарно улыбнулся и кивнул.

И действительно, тем же вечером у подножия Ароматной горы вновь разнеслись чарующие звуки фортепиано.

Хуа Цзичжи и Тань Сюй впервые слушали игру Цзюньи. Когда затихла последняя нота, Тань Сюй перевёл взгляд с юноши, похожего в этот миг на изысканную нефритовую статуэтку, на Третьего старшего брата и с искренним сочувствием похлопал того по плечу:

— Я понимаю тебя, старик Хуа. Смирись. Рядом с этим сокровищем соревноваться за любовь учителя — всё равно что доказывать, будто ты не сухая травинка. Тебе самому-то не стыдно претендовать на внимание?

Лицо Хуа Цзичжи густо перечеркнули мрачные тени.

***

Вода в пространственном ручье отличалась от обычных дождевых или родниковых струй — у неё словно не было источника, как не было и устья.

Она огибала подножия четырёх горных пиков, замыкаясь в непрерывный круговорот.

Ещё во время похода за лекарственными травами на Хинганский хребет Цзюньи открыл для себя чудесные свойства этой воды. С тех пор, выкроив свободную минутку, он любил погрузиться в прозрачные струи возле хижины и позволить течению нести себя по кругу, пока поток не возвращал его к порогу. После такого омовения жизненная энергия в жилах обновлялась, а тело наполнялось невероятной лёгкостью.

Выбравшись на берег, Цзюньи небрежно обернул бёдра полотенцем. Длинные мокрые волосы падали на плечи и грудь, капли воды стекали по безупречно белой, словно фарфоровой коже, мерцая в мягком свете. Он провёл ладонью по волосам, позволяя им сохнуть на воздухе, и медленно пошёл вдоль грядок.

Температура в пространстве всегда оставалась одинаково комфортной, так что простудиться юноша не боялся.

Перекинувшись парой слов с разумными растениями и полив те побеги, что нуждались во влаге, Цзюньи опустился на гамак. Послушные стебли сами тянули к нему листочки, подавая пиалу с ароматным чаем. Сложив руки за головой, юноша уставился на парящий перед глазами «Священный канон лекарств». А едва усталость смежила веки, сладко вздремнул.

Какая благодать!

Переместив часть внимания с врачебных фолиантов на родных, Цзюньи неизбежно стал упускать из виду некоторые мелочи в пространстве. И хотя он наведывался сюда каждый день, юноша совершенно не замечал робости, смущения и нетерпеливого волнения, охватывавшего зелёных питомцев.

В тот день, стоило Цзюньи погрузиться в сон, как в пространстве вновь объявились незваные гости!

Чувствуя приближение опасности, маленькие травки мгновенно свернули листики и притворились мёртвыми. Лишь бедолагам-стеблям, сплетённым в гамак, деваться было некуда — оставалось лишь покориться судьбе и беречь сон хозяина.

Сквозь щель в плетёном заборе протиснулись два белых пушистых комочка. Худой зверёк юрко проскользнул внутрь, но, оглянувшись, увидал, что его упитанный собрат застрял в изгородях. Толстяк отчаянно дёргал животом, пытаясь вырваться из плена.

Худой пушистик тут же протянул лапку и с усилием вытянул брата.

— Умница! — Упитанный комочек наконец выбрался, привстал и похлопал младшего лапой по голове. Тот расплылся в довольной мордашке и принялся трезвонить носом об уместившийся пухлый живот старшего.

Поласкавшись, два белых снежка взялись за лапки и с важным видом марширующих завоевателей ступили на новую территорию.

Здесь пахло кем-то чужим!

Старший толстячок, ещё минуту назад подумывавший, как бы снова потискать притворившиеся мёртвыми растения, вдруг замер. Его круглые глазки-бусинки уставились на источник незнакомого запаха.

Несколько шелковистых прядей свисали с гамака, едва ощутимо покачиваясь. Сами лозы беспрестанно распускали нежные бутоны, осыпая спящего юношу лепестками и убаюкивая сладким ароматом.

Но то «существо», что покоилось на ложе, казалось пушистикам просто гигантским!

В душе старшего снежка забили тревожные колокола. Он уже собрался вспять, как вдруг его младший брат радостно задрал хвостик и с весёлым попискиванием рванул к невиданной «игрушке».

Пухлый животик старшего от ужаса нервно задрожал.

Младший добежал до цели и принялся подпрыгивать, норовя цапнуть подрагивающую прядь. Разок, другой — всё мимо! Малыш разозлился и жалобно заверещал.

Поспешивший на помощь старший брат хоть и чувствовал от «игрушки» скрытую угрозу, но не мог видеть слёз братишки. Пригнувшись, он прыгнул! Пухлое пузцо забавно подпрыгнуло в воздухе — увидь кто эту картину, непременно умер бы от умиления!

Настойчивость принесла плоды: старший пушистик цепко ухватился за шелковистые волосы. Крепко вцепившись лапками в прядь, он задергал лапками:

— Братишка, держись за меня!

Младший радостно закружился на месте, пискнул и вцепился в короткую заднюю лапу брата.

Скользь!

Едва не сорвавшись, старший снежок употребил всю свою отвагу, чтобы удержаться. Стиснув зубы, храбрый альпинист начал восхождение!

От тяжести двух крошечных тушек волосы лёгким толчком натянулись. Во сне Цзюньи беспокойно повернул голову, прядь сместилась...

— А-а-а!

— Пи-пи-пи!

Снежки отчаянно заверещали!

Они переживали самый страшный момент в своей жизни — повиснув над «бездонной пропастью»!

Волосы продолжали мерно покачиваться, что для двух зверьков превратилось в сущую пытку.

Новая игрушка оказалась совершенно не смешной!

Пушистики плакали в душе, мечтая лишь об одном: вернуться домой...

Смерив взглядом жуткую высоту до земли, старший брат сжал кулачки, втянул пухлый животик и пропищал:

— Держись, братишка! Я спасу нас!

И под восхищённое пищание младшего отважный пушистик пополз вверх.

Хей-хо! Хей-хо!

Когда он наконец взобрался на вершину, обессиленный малыш рухнул навзничь на гладкий «холмик», высунув язычок и тяжело дыша животиком.

— Пи-пи!

Но младший уже забыл про страх. Весело переставляя лапки, он принялся исследовать новую вершину, подрагивая хвостиком.

Увидав перед собой ещё один аккуратный бугорок, малыш встал на цыпочки, упёрся передними лапками в уклонившийся подъём и попытался взобраться...

— Апчхи!

Защекотало в носу, и Цзюньи чихнул, мгновенно смахнув остатки сна. В то же мгновение до него донёсся тонкий, жалобный писк.

Юноша сел.

— А-а-а!

Снова писк!

Цзюньи почувствовал, как по его лбу что-то покатилось, и машинально подставил ладонь. На пальцы упал крошечный белый комочек. Малыш отчаянно пытался перевернуться на лапки, но пухлое пузико мешало ему встать. Он смешно барахтался и жалобно кряхтел.

— Ха-ха-ха! — Цзюньи не сдержал доброго смеха.

От этого звука беспомощно барахтавшийся зверёк мгновенно замер.

— Пи-пи!

— Пи-пи!

Услышав ещё один писк, Цзюньи опустил взгляд на свои бёдра и заметил там второго зверька — ещё более крошечного. Сгребя малыша в горсть, он посадил его рядом со старшим.

На его ладони сидели два белоснежных пушистых создания размером с большой палец, невероятно похожих на миниатюрных лисят!

«Неужели это...»

Юноша изумлённо воззрился на зверьков. Младший хлопал глазками-бусинками, в которых наворачивались блестящие слезинки. А старший, прищурив узкие щелочки глаз, с неожиданной прытью отталкивался короткими лапками, упираясь спиной в пальцы Цзюньи.

Чувствуя щекотное прикосновение мягкого меха и видя их животный страх, юноша улыбнулся и потянулся пальцем, чтобы погладить крох, как вдруг...

— Уа-а-а-а-а!

— Пи-пи-пи-пи-пи!

Поднялся такой оглушительный рёв, что Цзюньи от неожиданности вздрогнул.

От этой «встряски» снежки зарыдали ещё громче и безутешнее!

Крупные, прозрачные слёзы градом посыпались на ладонь Цзюньи. Хоть сами зверушки едва занимали половину его ладони, слёзы их обладали удивительной силой.

В считаные мгновения на ладони юноши образовался настоящий ручеёк. Протекая по линии Сердца, влага капала сквозь пальцы прямо на сплетённые лозы гамака и стекала на землю.

Цзюньи в панике пытался успокоить крох, абсолютно не замечая, что происходило вокруг.

А вокруг... травки и побеги, на которые упали каплями эти слёзы, судорожно затрепетали! Их корешки с неистовством устремились к месту падения влаги!

Даже те растения, что росли отдаль, ощутив приток чистейшей, концентрированной духовной энергии, мигом встрепенулись и со всех отростков ринулись пускать корни в том же направлении!

http://bllate.org/book/20593/4699164