Чу Жуй всю ночь не мог прийти в себя от изумления, так что к утру от сна не осталось и следа. В Южный кабинет он прибыл на добрую четверть часа раньше обычного.
Однако Чу Янь очутился там ещё раньше.
Вопросы, целую ночь одолевавшие Третьего принца, наконец рвались наружу. Сдерживая голос, чтобы не выдать лишнего удивления, он с напускным бесстрастием спросил:
— Как тебе это удалось?
Чу Янь, выводивший прописи, даже головы не поднял:
— О чём ты?
— Ты расставил все фигуры точь-в-точь как было!
— Врождённый дар. На память не жалуюсь.
Ответ прозвучал до того буднично и небрежно, что Чу Жуй запнулся. Иного объяснения у него не имелось, но в душе всё равно гнездилось сомнение. Ведь ещё совсем недавно... ещё недавно Чу Янь ходил дурачок дурачком...
Сорвавшись с места, Чу Жуй выхватил у брата кисть и вцепился ему в рукав:
— Идём! Повторишь всё при мне, я должен своими глазами увидеть!
Выдернутая кисть задела край рукава Чу Яня, оставив на ткани длинную тёмную полосу. Тот действовал мгновенно: перехватив руку брата, он с силой рванул его к столу. Не успевший опомниться Третий принц совсем неблагородно свалился локтём прямо в тушечницу.
Не дав Чу Жую взвыть от досады, Чу Янь окликнул дежурившего снаружи Чоушэня:
— Пошли кого-нибудь за сменным платьем для Третьего принца.
И тут же повернулся к брату, с лёгким укором качнув головой:
— Что же ты, брат, этак неосторожно?
Чу Жуй подавился воздухом:
— Ты...
Чу Янь не дал ему вставить и слова:
— Если доску восстановил не я, то кто же? Неужто дворцовые слуги из твоих покоев способны на такое?
Чу Жуй долго кашлял, пытаясь вернуть самообладание. Слуги, разумеется, ничего подобного сделать не могли — потому-то он и проворочался без сна до самого рассвета. Будь на месте Чу Яня кто-то другой, Чу Жуй проникся бы глубоким почтением к подобному таланту. Но прежний образ старшего брата ещё не изгладился из памяти, а обретя разум, тот стал до того невыносим, что Третьему принцу оставалось лишь усесться в стороне и молча дуться.
Чу Янь, наконец обретший покой, снова взялся за кисть.
Выведя иероглиф по образцу, он воспроизводил его рядом на чистом листе. Снаружи пропись выходила безупречной, но его собственный почерк выглядел весьма посредственно.
Чу Жуй некоторое время наблюдавший за этим, не удержался от ехидного смешка. Чу Янь же продолжал писать как ни в чём не бывало, словно присутствие брата его ничуть не беспокоило.
Спустя пару мгновений Чу Жуй снова не выдержал:
— А в шахматы ты играть умеешь?
— Не умею.
— Тогда с чего ты взял, будто я играю скверно?!
Чу Янь усмехнулся:
— С твоим-то лукавством хорошей партии не сыграть, это и без науки ясно.
Хоть они и провели бок о бок всего два дня, Чу Янь досконально изучил характер мальчишки. Хитрости в нём не водилось вовсе — ума, прямо сказать, недодали. Сравнивая его с другими принцами этого возраста, трудно было найти кого-то столь же простодушного и понятного.
Немудрено, что престол столько лет оставался без наследника. Чу Жуй, хоть и являлся законным сыном императрицы и рос почти ровесником Второго принца, так и не получил титула восточного дворца. В колючих вчерашних наставлениях императора Чэнсина явно проглядывало глубокое родительское досадование.
Чу Жуй вспыхнул:
— А что не так с моим умом? Не тебе судить!
Чу Янь мельком взглянул на него:
— Не хочешь побиться со мной заклад?
— На что?
— Я заучу несколько шахматных партий. Даже не умея играть, извлеку из них мудрость. Дадим себе семь дней. За эту неделю я постигну суть игры и вызубрю расклады, а на восьмой день мы сойдёмся за доской и выясним, кто кого. Если победа достанется тебе, я исполню любое твоё желание, какое окажется мне по силам.
Чу Жуй замялся. Само исполнение просьбы его волновало мало, но в его годах подобное состязание разжигало нешуточный азарт. К тому же его разбирало любопытство: неужели Чу Янь и впрямь способен освоить всё за семь дней?
— А если проиграю я? — Чутьё подсказывало Третьему принцу, что брат замышляет недоброе.
Чу Янь на мгновение умолк, переводя взгляд на бумагу, и произнёс совсем тихо:
— В восьмой год Чэнсин тебе приглянулся узор на моём кафтане, и ты велел евнухам отнять его. А ведь то была моя единственная тёплая вещь на всю зиму.
Именно в ту зиму Шестой дядя припёрся к нему с помощью, заставив того глупца помнить об этой услуге до самой смерти.
Воздух в кабинете словно заледенел. Хотя Чу Янь говорил спокойно, Чу Жуй почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— В одиннадцатый год, когда сыновья знатных родов прибыли во дворец выбирать, чьими сопровождающими стать, вы сговорчивой гурьбой сорвали с меня пояс и столкнули в пруд.
Чу Жуй отвёл глаза, чувствуя себя неловко, и пробормотал:
— Я... я этого не помню.
— В двенадцатый... — Чу Янь запнулся и качнул головой. — Впрочем, забудь. Я собрался здесь не для того, чтобы сводить с тобой старые счёты. Если проиграешь — отвесишь мне поклон и попросишь прощения. После этого я перестану над тобой насмехаться, а былые обиды мы навсегда предадим запустению.
Чу Жуй повысил голос:
— Я? Тебе поклон?!
Он заставил себя умолкнуть, встретившись с взглядом Чу Яня.
Лицо старшего брата оставалось всё таким же безучастным, но в глубине глаз проскользнуло нечто сложное — не то глубокая боль, не то тихая жалость. Боль от давних обид, нанесённых сородичами, и нежелание тащить этот груз сквозь года. Если бы выпал случай отбросить прошлое, это стало бы лучшим исходом для всех.
Чу Жуй смущённо сбежал от этого взгляда, опасаясь, что если задержится на нём дольше, то окончательно увязнет в чужой печали:
— Пойдёт! Пойти на поклон к старшему брату... не велика поруха для чести. Только ты сперва одолей меня!
Чу Янь едва заметно улыбнулся. Взгляд, едва не заставивший Чу Жуя сгореть от стыда, тут же развеялся без следа, уступив место привычной непроницаемой глубине.
В последующие дни не только Чу Янь, но и Чу Жуй усердно засел за шахматную науку.
О своём уговоре они ни с кем не обмолвились. Спустя неделю Чу Янь в сопровождении одного лишь Синьцина прибыл во Дворец Благодатного Проживания. Партия проходила в покое, за той же доской из белого нефрита.
Чу Жуй играл не то чтобы блестяще, но и не совсем уж дурно — для своих лет вполне достойно. Он чувствовал, что и Чу Янь далеко не мастер: делал ходы медленно, держался в рамках заученных учебных раскладов, и, казалось, разбить его замысел не составит труда. И всё же в самом конце Старший принц ловко перехватил инициативу и вырвал победу с преимуществом всего в два камня.
Даже победив, Чу Янь не изъявил радости. С сохранением прежнего спокойствия он велел Синьцину подать грелку для рук и принялся безмятежно греть пальцы.
Затем он отослал из комнаты прочь всех слуг.
Чу Жуй всё же печётся о своём достоинстве, а Чу Янь лишь желал восстановить справедливость за прежнего хозяина этого тела, совершенно не планируя доводить дело до вражды, так что и он спас лицо младшего брата.
Евнухи, не ведавшие о сути заклада, лишь укротили любопытство и покорно удалились, прикрыв за собой двери.
Чу Янь не торопил. Позволив Чу Жую стоять на месте со смущённо опущенной головой, он сам от души наслаждался зимним уютом.
Нечего сказать, любимец венценосных родителей жил на широкую ногу. В покое Третьего принца дышалось куда теплее, чем в боковом флигеле Дворца Фениксовой Статности, даже когда там жгли лучший уголь.
Под полами проложили жаровые каналы, плотные шёлковые шторы надёжно удерживали сухой зной, а тёплые ковры глушили любой сквозняк...
Чу Янь мысленно усмехнулся: «Император и Императрица действительно души не чают в своём чаде».
Спустя некоторое время Чу Жуй с поистине мученическим выражением лица опустился перед ним на колени.
— Брат... Я прежде был глуп и совершил немало дурного перед тобой. Ныне прошу прощения. Мы ведь родные братья, нет среди нас таких обид, что нельзя забыть. Не держи на меня зла.
Выпалив заученную гладкую речь, он зажмурился, сжал зубы и честно коснулся лбом пола.
Чу Янь едва не расхохотался, глядя на его физиономию, выражавшую нечто вроде: «Полно тебе дуться, я же извинился!». Появилось дикое желание ничего не отвечать, оставив мальчишку млеть на коленях во всём его нежелании признавать вину.
Но, поразмыслив, он всё же поднялся и помог брату встать.
Чу Янь не проронил ни слова. Простить или не простить — у него не имелось ни права, ни причины говорить об этом.
Ему лишь требовалось жить дальше, а стало быть, пусть с завтрашнего дня всё начнётся с чистого листа.
Хлопнув Чу Жуя по плечу, он покинул натопленный покой.
После этого Чу Янь затворился в своих покоях и повел тихую, незаметную жизнь: кроме утренних приветствий и занятий никуда не ходил.
Синьцин даже роптал на такую скромность:
— Ваше Высочество, обладая столь дивным даром, отчего бы вам не явить его Его Величеству?
Чу Яню до того докучили эти речи, что он не сдержал нрава:
— Ещё раз разинешь рот — вылетишь отсюда вон.
Слуга вздрогнул и мгновенно притих.
Он не являлся любимым сыном Императрицы и не пользовался уважением братьев. Начни он вызывать восхищение государя своими талантами, Чу Жуй проникся бы завистью, Императрица вряд ли бы обрадовалась, а тайные козни и подножки, предназначавшиеся другим, тут же обрушились бы на его голову.
Желай он переломить исход игры, действовать надлежало иначе — исподволь, шаг за шагом отвоёвывая своё место в сердцах окружающих, а не пытаться выпросить милость, находясь в полном одиночестве.
Впрочем, слишком долго бездействовать тоже не следовало.
Сейчас император Чэнсин испытывал к нему вину и не возлагал особых надежд, а потому не допытывался об успеваемости и не предъявлял строгих требований. Но со временем государь решит, что его сын не несчастен, а просто бездарен.
На следующий день император Чэнсин по обыкновению навестил Чу Яня.
Всякий раз он приносил с собой какую-нибудь редкую вещь, и этот раз не стал исключением — в руках слуг плыл кувшин вина.
Главный евнух Лян Е, обладавший отменной чуткостью, отослал дворцовых слуг прочь и остался подле государя, наполняя кубки.
Хотя Чу Янь в основном оправился от ран, тело его оставалось слабым. Государь обладал чувством меры, а потому принёс самое лёгкое вино из зелёных слив.
Но Чу Янь отродясь не пил хмельного. Сделав осторожный глоток, он всё равно едва не задохнулся от кашля.
Император Чэнсин громко расхохотался:
— Это же вино, что обычно подают в покоях наложниц!
Чу Янь, ничуть не смутившись, с достоинством ответил:
— Лишь от непривычки, Августейший Отец. Если подданный ваш станет выпивать по нескольку кубков в день, со временем и целая бочка его не одолеет.
Император со смехом качнул головой:
— Э, нет, пить без меры не дело! Или хочешь, чтобы десяток лекарей снова кружили над тобой с причитаниями? Береги здоровье.
— Сын Ваш всё понял, — улыбнулся Чу Янь и тут же подал знак Лян Е, улучив момент, чтобы украдкой пригубить второй кубок.
Вино отдавало приятной сладостью, пара кубков не могла навредить. Император закрыл на это глаза, а затем, заметив на столике стопку рисовой бумаги, подошёл поближе.
Увидев кривые, неловкие иероглифы, он не удержался от доброго смешка:
— Твои прописи... да у шестилетней Сяо Лю выходят лучше.
Шестилетняя Сяо Лю — это он о Шестой принцессе.
Чу Янь отвёл кубок от губ, изобразив на лице неловкость, чем немало порадовал государя.
— Подойди, — развеселился император Чэнсин. Он взмахнул рукавом, взял кисть, обмакнул её в тушь и вложил в руку сына.
Чу Янь решил, будто тот намеревается дать урок грамоты, но государь неожиданно накрыл его ладонь своей и, словно обучая несмышлёного младенца, медленно вывел иероглиф «Янь».
Ощутив, как тело сына напряглось, император Чэнсин слегка похлопал его по руке и с ностальгической грустью произнёс:
— Когда ты только учился грамоте, то всё приставал к Нам, прося научить писать твоё имя. Но иероглиф «Янь» сложен: стоило Нам выпустить твою ручонку, как ты тут же пропускал черту-другую.
Чу Янь подхватывал любую беседу, какую заводил государь:
— Должно быть, я был совсем мал и ничего из того не помню.
— Тебе исполнилось три года, — император Чэнсин, всё так же удерживая его руку, вывел второй иероглиф — «Хун». — Тогда Мы попробовали выучить с тобой «Хун», и ты запомнил его с первого же раза.
Чу Янь на мгновение замер.
«Чу Хун» — личное имя императора. Насколько же сильно государь любил своего первенца, если собственными руками учил его писать своё имя?
И как смешно, что один-единственный «хворый разум» сжёг эту любовь дотла, не оставив и пепла.
Они выводили иероглифы около получаса, пока у государя не затекла рука. Лишь тогда он отпустил кисть.
Чу Янь тут же налил ему вина:
— Августейший Отец, отдохните.
— Не нужно, Мы ещё полны сил, — государь отпил из кубка, усадил Чу Яня напротив и лично проверил знание трёх начальных канонов для обучения детей. Затем выбрал главу из «Книги Преданий» и стал подробно разъяснять её суть, не проявляя и тени нетерпения.
Лян Е то и дело бросал на них изумлённые взгляды, поражаясь, как Старший принц после болезни сумел снискать столь глубокое расположение государя.
Чу Янь не собирался выставлять напоказ все свои таланты, но и притворяться дурачком не смел — скрой он умения сейчас, а прояви позже, неизвестно, какие подозрения зародятся в голове у государя.
И каково же было изумление императора Чэнсина, когда, окончив толкование статьи, он стал расспрашивать сына! Всё, что было произнесено хотя бы единожды, Чу Янь воспроизвёл слово в слово, без малейшей ошибки — проявляя куда больший ум, чем в самом раннем детстве!
На следующий день вышел высочайший указ: Старшему принцу предписывалось перенести свои занятия в Императорский кабинет. Сия небывалая милость вновь всколыхнула глубокие воды внутреннего дворца.
Чу Жуй, узнав новости, устроил бурную сцену, за что получил пару не слишком болезненных ударов бамбуковыми палками. А на третий день в Императорском кабинете объявился и сам Третий принц.
Прежде, когда государь не был занят делами, он часто освобождал Чу Жуя от уроков и призывал в Императорский кабинет для личных наставлений.
Даже в дни завала каждые семь дней Третий принц неизменно приходил сюда с вопросами.
Но чтобы заниматься в Императорском кабинете ежедневно — такого не бывало никогда.
Мысль о том, что эта честь досталась ему лишь благодаря Чу Яню, отравляла Чу Жую существование. Пользуясь тем, что государь ненадолго отлучился, он измазал чернилами несколько листов на столе брата.
В этот раз Чу Янь даже не стал мстить. Отложив испорченный лист, он спокойным тоном произнёс:
— Когда тебе исполнилось три года, я лишился тринадцати лет учения. Отец призвал меня сюда, дабы я скорее наверстал упущенное. Ты же учишься больше десяти лет — неужто ему всё ещё нужно печься о твоей грамоте?
Чу Жуй пораскинул умом и вынужден был признать его правоту:
— Ладно... виноват.
Затем помедлил и добавил:
— И не смей давать мне прозвищ.
Чу Янь не стал спорить с мальчишкой, подумав про себя, что у того явно проглядывает тяга к самоистязанию.
В Императорском кабинете царила до того душная и строгая обстановка, а тот сам рвался сюда без памяти! Будь у Чу Яня право отказаться, он давно сбежал бы в свои покои наслаждаться жизнью.
Вскоре император Чэнсин вернулся, а вслед за ним в кабинет вошли и несколько главных сановников Империи.
http://bllate.org/book/20453/2106278
Готово:
