Слуги и евнухи, приставленные к Чу Яню, прекрасно понимали: от их господина проку не будет и возвышения ему не видать. Они пренебрегали своими обязанностями при каждом удобном случае — дурачок ведь всё равно не сумеет даже пожаловаться. Единственным человеком, служившим ему верой и правдой, оставался евнух по имени Синьцин.
Попав во дворец в десятилетнем возрасте, Синьцин столкнулся со Старшим принцем в Прачечном ведомстве, куда тот забежал по глупости. Принц с ног до головы измазался в грязи. Мальчик тогда еще не знал, кто перед ним, но пожалел его и заодно выстирал его верхнее платье.
Прежний владелец этого тела, пусть и был умом неполноценным, всё же отличал добро от зла. Позже, когда еще юного Синьцина задирал евнух одного из фаворитов императора, Старший принц оказался рядом и ввязался из-за мальчишки в драку.
После того случая Синьцина перевели в Дворец Милостивого Величия.
Подобная выходка — когда августейший принц сцепился с евнухом ради слуги — стала самым громким и смешным скандалом во дворце. Разумеется, мальчик был глубоко тронут. Впрочем, служба при слабоумном принце мало чем отличалась от ухода за разжалованной наложницей в Заброшенном дворце. За семь лет та сиюминутная благодарность почти полностью выветрилась. Синьцин частенько роптал, а порой от досады мог и сгоряча пробранить хозяина. Однако он никогда его не обижал и из последних сил старался обеспечить им хоть сколь-нибудь сносное существование.
Совсем недавно Синьцин попытался вступиться за своего господина, но нарвался на неприятности с дворцовыми слугами. Его выпороли бамбуковыми палками, и он несколько дней не вставал с постели. До сих пор юноша хромал и спотыкался на каждом шагу — не произойди этого, прежний Чу Янь не остался бы без присмотра и не отравился бы по ошибке.
Уже ради этого Чу Янь не стал бы прогонять верного слугу.
В комнате стоял письменный стол. Поскольку императорский лекарь выписывал здесь рецепт, на столе оставались тушь, кисти, тушечница и бумага. Чу Янь подошёл к нему, взял кисть и вывел несколько кривых, неуклюжих иероглифов.
Синьцина это не удивило. Его господин хоть и лишился разума в пятилетнем возрасте, до той поры успел обучиться грамоте. В годы беспамятства на него тоже порой находило: он садился на корточки и чертил иероглифы прямо на песке. В такие минуты слабоумный принц становился необычайно тихим и спокойным, поэтому Синьцин с радостью потакал его увлечению: находил книги и сидел рядом, пока тот учился писать.
— Вот и славно, — проговорил Синьцин, подходя ближе и разводя тушь. — Теперь, если Ваше Высочество захочет пописать, мне уже не придется с боем выпрашивать бумагу у Сыбао.
Тут слуга присмотрелся и замешкался: на листе рядами шли имена дворцовых слуг и евнухов, приставленных к принцу. Осознание внезапно осенило юношу. Он испуганно дернул Чу Яня за рукав:
— Ваше Высочество, вы... вы ведь не собираетесь нас прогнать?
Ранее император Чэнсин уже обмолвился о замене прислуги, прекрасно понимая, как относились к принцу прежние слуги.
Чу Янь ледяным взглядом одарил Синьцина. Тот опешил, смущенно отдернул руку и принялся торопливо заскороговорить:
— Ваше Высочество, я ведь никогда не обижал вас! Пока остальные отлынивали от работы, я всё тащил на себе! Даже когда Пятый принц хотел забрать меня к себе, я отказался! Теперь, когда вы поправились и перед вами открываются такие перспективы, неужто вы прогоните меня?
С самого момента пробуждения Чу Янь, помимо пары скупых ответов императору, не проронил ни слова. Даже лекарю, расспрашивавшему о самочувствии, он лишь кивал да качал головой. И вот теперь прозвучал его голос — из-за последствий яда сиплый и глухой:
— Если бы я хотел избавиться от тебя, стал бы я пачкать бумагу?
Слуг при нем состояло всего четверо. Не желай Чу Янь заступиться за Синьцина, ему достаточно было бы просто кивнуть, когда императрица заговорит о смене прислуги.
Синьцин расплылся в счастливой улыбке и уже потянулся за запиской, рассыпаясь в благодарностях, но Чу Янь остановил его жестом. Он не стал отправлять слугу с этой бумагой, а вечером, когда императрица навестила его, лично передал её матери.
Позже тем же вечером Синьцин вбежал в покой сам не свой. Он рвался сообщить новость, но, встретившись с проницательным, чистым взглядом Чу Яня, всё мгновенно понял.
На том листе, помимо троих слуг из их покоев, числились еще несколько дворцовых служак, особенно жестоко глумившихся над принцем. И все они этой же ночью были забиты палками насмерть.
Его венценосный хозяин заранее знал, какая участь ждет обидчиков, и написал имена лишь для того, чтобы спасти его жизнь.
Поняв это, Синьцин пал на колени и отвесил несколько усердных поклонов. Слова застряли у него в горле, и он не знал, с чего начать:
— Ваше Высочество, я...
Чу Янь, державший в руках книгу, даже не взглянул на него, лишь слегка повел рукой, веля подняться.
Синьцин замешкался, но, поняв, что господин больше не обращает на него внимания, поднялся и поспешил налить горячего чаю, поставив пиалу у руки принца.
Чу Янь погрузился в чтение исторических хроник. Все его познания об этом мире ограничивались скупыми воспоминаниями прежнего хозяина тела. То, что слабоумный принц вообще умел читать, уже было достижением, но об истории он не имел ни малейшего представления.
Хотя Чу Янь не помнил своего прошлого, его профессиональные навыки и фундаментальные знания никуда не исчезли. Будучи наделен острым умом, он без труда разбирался в сложном языке летописей.
Нынешняя династия именовалась Северной Ци, а столицей служил Яньцзин. К югу от границ лежали земли Южной Цзинь — при прежней династии оба государства составляли единую империю. Северная Ци просуществовала едва ли столетие, и на престоле сидел лишь третий правитель. Впрочем, еще в давние времена правители принадлежали к императорскому роду и несли в жилах венценосную кровь. Во время нашествия тюрков часть земель была утрачена, и чужеродный князь воспользовался смутой, основав Цзинь. Позже предки нынешней династии более десяти лет вели кровопролитную войну, отвоевав половину территорий и провозгласив империю Ци. С тех пор Север и Юг существовали раздельно.
Владыки из рода Чу отличались непреклонным характером. Всего за век они не только укрепили власть, но и значительно расширили границы, присоединив монгольские степи. Ныне армия империи внушала страх, соседние государства изъявляли покорность, а Южная Цзинь, склонившаяся перед военной мощью Ци, поддерживала мирные отношения.
В поднебесной царил покой.
Исторических трудов было превеликое множество. Чу Янь пока лишь бегло ознакомился с хронологией, отложив тонкости на потом. К сожалению, в официальных летописях не нашлось записей о его нынешнем венценосном батюшке — судя по всему, за подробностями придется обращаться к придворным историографам.
Когда он оторвался от книг, за окнами уже сгустились сумерки, а свечи успели сгореть дважды.
Синьцин теперь испытывал перед хозяином робкий трепет и не смел его тревожить. Дождавшись, пока принц поднимет голову, слуга несмело спросил:
— Ваше Высочество, уже миновала первая треть часа Свиньи. Лекарь наказывал вам больше отдыхать. Быть может... изволите почивать?
Чу Янь коротко отозвался:
— Угу.
Он отложил фолиант. Синьцин метнулся было помочь господину разоблачиться, но принц отклонился:
— Не нужно. Иди.
Синьцин замешкался, но все же отступил в переднюю, намереваясь погасить светильники после того, как хозяин ляжет в постель. Однако не прошло и пары мгновений, как свет в спальне погас сам собой.
Слуга лишь покачал головой, думая про себя с невольным трепетом: «А ведь Ваше Высочество и впрямь истинный драконий сын. Столько лет пробыл умом помраченным, а едва оправился — от одного ледяного "Иди" поджилки трясутся».
На следующий день императрица прислала целую свиту дворцовых дев и евнухов. Как-никак родная мать: присланные слуги не только отличались отменной выучкой, но и с первого взгляда разительно отличались от самоучки Синьцина из Прачечного ведомства.
Чу Янь, размыслив, отобрал троих — чтобы вместе с Синьцином получилось четверо, — а остальных отослал обратно.
Не прошло и получаса, как императрица лично пожаловала к нему вместе с отосланными слугами, дабы выяснить, чем именно те ему не угодили.
Только тогда Чу Янь понял: присланные люди предназначались ему не для выбора, а в полном составе.
— Раньше ты... — Императрица осеклась, избегая неприятных слов. — Раньше тебе приходилось ютиться во дворце, но теперь ты исцелился. В твои лета пора обзавестись собственной усадьбой. Для целой резиденции этого люда и так впритык, а остальную дворню наберем, когда переедешь.
Чу Янь лишь сдержанно кивнул.
Чувства этого тела к венценосным родителям были куда слабее, чем к великому князю Жуй, и Чу Янь не ощущал к императрице никакого тепла. К тому же в том, что прежний владелец тела жил в таком ничтожестве и в конце концов сгинул, лежала и вина родителей. У него не было причин проявлять великодушие от имени умершего.
Императрица же, напротив, раньше хоть и охладела к сыну, оправдывала себя безысходностью: жизнь в глубоком дворце полна интриг, милость государя угасла, да еще и сумасшедший ребенок на руках — от такого у любого тоска сожмет сердце. На сына возлагали огромные надежды, и видение его в столь жалком состоянии причиняло ей боль, вот она и предпочла умыть руки.
Теперь, когда сын оправился, бросать его не следовало. Ей хотелось сблизиться с ним, дабы унять старые обиды.
Видя его холодность, императрица не падала духом и продолжала заводить разговор то об одном, то о другом. Чу Янь отвечал сдержанно и кратко, что выглядело вполне естественным после стольких лет пренебрежения.
Дворцовая жизнь опасна, и любой неверный шаг может обернуться катастрофой.
Чу Янь рассудил, что этой женщине просто нечем занять досуг: в её летах уже нет охоты плести интриги, вот она и отдалась заботам о сыне, раздавая наставления с особой въедливостью. Она пеклась обо всём: от обустройства быта и возобновления учебы до будущей женитьбы.
Услышав о женитьбе, Чу Янь понял, что кратких ответов больше недостаточно и следует проявить хоть какую-то реакцию. Впрочем, сам он не знал, как отнестись к подобному — ему это было совершенно безразлично. К тому же воля родителей и свахи в императорском роде не подлежала обсуждению.
Затянувшимся молчанием воспользовалась императрица. Сокрушенно вздохнув, она промолвила:
— Будь мы простой чиновной семьей, взять в дом мужчину не составило бы труда. Но среди знатных сановников вряд ли кто согласится отдать сына на такое... Найти-то можно, да боялась я, что родом не выйдет и твоему чину не воспрепятствует. Но раз уж тебе по душе мужчины, хоть и сложно, а сыскать придется...
Чу Янь замер.
Целую ароматическую палочку он судорожно копался в памяти прежнего хозяина тела, пока наконец не докопался до истоков этой «любви к мужчинам».
То была одна из прошлых глупостей юного принца. Как-то племянник императрицы по материнской линии справлял свадьбу, и старая бабушка всплакнула по Чу Яню, попросив привезти его на праздник. Наслушавшись разговоров о «женитьбе» и «невестах», слабоумный мальчик как-то по-своему усвоил эти слова, а потом вцепился в одного красивого молодого господина из знатного рода и уперся: «Хочу на нем жениться!». Ему было невдомек, мужчина перед ним или женщина. Императрица тогда была в добром расположении духа и шутки ради спросила, уж не мужчин ли он предпочитает женщинам, на что тот чистосердечно ляпнул: «Да!».
Чу Янь мысленно приложил ладонь к лицу.
Даже притом что теперь это тело принадлежало ему, он не удержался от сарказма: «Ваше Величество, как можно принимать всерьез слова слабоумного ребенка?!»
— А-Янь, тебе не по себе? — забеспокоилась императрица. — Снова голова разболелась?
Чу Янь качнул головой:
— Нет, боль прошла. О чем вы говорили?
Императрица улыбнулась — Чу Янь впервые промолвил столь длинную фразу:
— Я говорила, что даже если мы сыщем тебе спутника, наложниц тебе набрать все равно придется. Ты с детства избегал девиц, но ты ведь принц — как остаться без наследников? Сделай вот что: на днях попробуй взять какую-нибудь служанку для познания плотских утех, просто ради пробы...
Чу Янь смолк.
Голова у него действительно начинала наливаться тяжестью.
http://bllate.org/book/20453/2105785
Готово:
