Шэнь Цюэ с трудом приподнялся на локтях. Линь Се наконец разжал руки, и стоило Шэнь Цюэ опустить голову, как он заметил на своем плече толстый слой бинтов. Похоже, грудная клетка была сломана: каждое движение отзывалось острой болью, словно в кости вонзали раскаленные шилья.
Внутренности будто сдвинулись с мест, ноя от глухой боли. В горле стоял горький привкус лекарства вперемешку с металлическим привкусом крови. Хотя он и не мог говорить, это ощущение было невыносимым.
Он не сдержался и закашлялся, отчего раны на теле отозвались новой вспышкой боли.
Шэнь Цюэ сел, нащупал короткие черные сапоги и, пошатываясь, перебрался к чайному столику. Он потянулся к чайнику, чтобы налить воды.
Вода давно остыла, а руки дрожали так сильно, что половина содержимого пролилась на стол.
Линь Се, не стесняясь, подпер рукой щеку и с любопытством наблюдал за его попытками, даже не думая помочь. Мало того, что он оставался безучастным зрителем, так еще, дождавшись, пока Шэнь Цюэ выпьет, с усмешкой спросил:
— Не нальешь мне? Таково гостеприимство господина Шэня?
Шэнь Цюэ посмотрел на него.
Линь Се не отвел взгляда, прямо встретив его глаза:
— Кто, кроме меня, придет проведать тебя в этом поместье? Ты во сне плакал, я сам вытирал твои слезы.
Он произнес это с невозмутимым видом, словно совершил великое благодеяние. У Шэнь Цюэ закружилась голова — то ли от гнева, то ли от жара.
Когда-то его затащили просить милости у Будды, и тогда они получили четки, пролежавшие перед алтарем десяток лет. Но Шэнь Цюэ, которого притащили за компанию, ничего не досталось — старый монах сказал, что сердце его неискренне и Будда не желает его спасать.
Однако он недооценил бесстыдство этого человека. Чем больше Шэнь Цюэ отстранялся, тем ближе тот придвигался. В конце концов Линь Се просто сжал его подбородок и прильнул к губам.
Линь Се прикинулся дурачком и нарочно спросил:
— О ком ты спрашиваешь?
Шэнь Цюэ и так был в полуобморочном состоянии, а теперь, задыхаясь, из последних сил ударил Линь Се кулаком в челюсть.
Линь Се взял фарфоровую чашку, внимательно ее осмотрел. Глазурь была неровной, на ощупь неприятной, рисунок сосны нанесен небрежно — такая посуда в обычное время никогда не появилась бы в его поле зрения.
Неожиданно Шэнь Цюэ кивнул и охотно согласился:
— Хорошо, наливай.
Этот поцелуй не был легким касанием. Губы плотно сомкнулись, и дыхание, от которого по коже бежали мурашки, стало еще ближе. Шэнь Цюэ бессильно сопротивлялся, но тот не желал его отпускать.
Если бы ночь не была так глубока и он не мог пойти расспрашивать других, Шэнь Цюэ не стал бы обращаться к нему.
Шэнь Цюэ замер. Он давно догадался, что Линь Се не уйдет просто так. В прошлый раз он позволил ему смотреть, если тот хотел, но теперь, явившись снова, он явно пришел взыскивать долг.
— В мыслях ты проклинаешь меня, — Линь Се подался вперед, подперев рукой щеку, и коснулся своим носом его носа, насмешливо улыбаясь, — но все равно пришел спрашивать. Раз я тебе так противен, с чего бы мне отвечать?
Это была вещь Шэнь Ло. Он был набожен и в каждый выходной ходил в храм возжечь благовония. Он говорил, что они, служа Ванъе, погубили бесчисленное множество душ, и по ночам к ним в сны приходят те, кто не должен был умирать, и плачут.
Шэнь Цюэ отвел лицо. На таком близком расстоянии дыхание Линь Се обжигало губы, сбивая его с толку.
Увидев, как Шэнь Цюэ сверлит его взглядом, Линь Се усмехнулся:
— Что делать, кажется, я еще не хочу пить.
Выпив холодной воды, Шэнь Цюэ немного прояснился в уме и жестами показал Се Шигуаню:
— Я налью тебе воды, ты выпьешь и уйдешь. Договорились?
Тот лишь повертел чашку в руках, но пить не собирался.
Шэнь Цюэ действительно был неискренен, но он полагал, что причина, по которой Будда не хочет его спасать, кроется лишь в скудных подношениях и недостатке денег на благовония.
Шэнь Цюэ, колеблясь и опасаясь, что тот не выпьет все за раз, осторожно налил лишь полчашки.
Шэнь Цюэ, вероятно, совсем обессилел от жара и уже не мог злиться, поэтому медленно показал руками:
— Кто еще здесь, кроме меня?
Он коснулся четок из зеленого сандала и вспомнил о Шэнь Ло:
— А Шэнь Ло еще здесь?
Он изо всех сил толкнул Линь Се в плечо и показал жестами:
— Не хочешь отвечать — не надо, отойди от меня.
Не обращая на него внимания, он повернулся и побрел к кровати. Только присев, он вдруг заметил висящие у изголовья четки из зеленого сандала с зеленой кисточкой толщиной в палец.
Видимо, из-за болезни движения стали медленными, и Линь Се удалось увернуться, но хватка его наконец ослабла. Шэнь Цюэ бессильно рухнул на постель, тяжело дыша.
Линь Се не собирался отступать. Он навис сверху, вглядываясь в покрасневшие от стыда и злости глаза:
— Какой же ты глупый. Впервые целуешься?
Шэнь Цюэ схватил фарфоровую подушку в форме тигра и швырнул в него. Хоть она была полой, вес имела немалый, и удар мог оставить синяк.
Линь Се невозмутимо поймал подушку и насмешливо протянул:
— У рта немого, кроме того, что он горячий, нет никаких особых достоинств. Ты такой бестолковый и совсем не красавец, чем ты собираешься меня удержать?
В глазах Шэнь Цюэ этот человек был сумасшедшим. Он подглядывал за ним, выведал его тайны, а теперь использует их для шантажа и унижений. Шэнь Цюэ ненавидел его всей душой — как он мог хотеть его удержать?
Истинное безумие.
— В тебе нет того, что мне нужно, — словно прочитав его мысли, Линь Се склонился ниже, так что пряди волос коснулись щеки Шэнь Цюэ. Он нежно большим пальцем убрал их в сторону. — Тогда зачем мне хранить твои секреты?
Сердце Шэнь Цюэ дрогнуло, ресницы затрепетали.
Он попытался вырвать руки, чтобы что-то сказать, но Линь Се крепко прижал их к постели:
— Ты хочешь спросить, чего я на самом деле хочу, верно?
Он угадал. Взгляд Линь Се не оставлял выбора, Шэнь Цюэ пришлось кивнуть.
— Я хочу, чтобы ты был послушным, — Линь Се снова улыбнулся. Он любил улыбаться, но в его глазах не было ни капли тепла, лишь холодная насмешка. — И ублажал меня.
Шэнь Цюэ все понял. Этот человек считал его бесправной игрушкой, еще более никчемной, чем актеры из театральных трупп. У него ничего не было, нечем было поживиться, кроме этого изуродованного тела...
Это тело вызывало отвращение даже у него самого, как этот извращенец может...
Шэнь Цюэ промолчал, его сердце разрывалось от противоречий. В какой-то миг он возненавидел этого человека до глубины души — за его высокомерные насмешки, за его грязную, извращенную душу.
Он ненавидел и себя — трусливого и излишне сентиментального. Имея такое жалкое тело, он еще смел любить того, кто был для него недосягаем.
Он даже ненавидел свою рано умершую мать. Почему в тот день она не дала ему порцию мышьяка, почему оставила его, калеку, влачить жалкое существование в этом мире?
В этот момент в дверь постучали, и послышался голос Шэнь Сянчжи:
— А Цюэ?
Ответа не последовало, и Шэнь Сянчжи толкнул дверь. Она не поддалась — дверь была заперта на засов, значит, Шэнь Цюэ уже проснулся.
— Шэнь Цюэ, — продолжал стучать Шэнь Сянчжи, — ты спишь?
В следующее мгновение он услышал изнутри два стука твердого предмета о дерево — так Шэнь Цюэ отвечал, если не успевал подойти к двери.
Шэнь Сянчжи подождал, и вскоре дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял Шэнь Цюэ, накинув длинный халат.
— Жар еще есть? — спросил Шэнь Сянчжи, входя в комнату.
Шэнь Цюэ тихо кашлянул и медленно показал руками:
— Уже лучше.
Шэнь Сянчжи обошел чайный столик и направился к окну у боковой стены. Не говоря ни слова, он выглянул наружу, а затем плотно закрыл створки:
— Снаружи метель, ты еще слаб, зачем открыл окно так широко?
Сердце Шэнь Цюэ забилось, как барабан. Линь Се только что ушел через это окно, и он не знал, успел ли тот стереть следы на снегу.
Он не привык лгать и, опустив голову, пробормотал:
— Проснулся, стало душно, вот и открыл проветрить.
Шэнь Сянчжи ничего не ответил, вернулся к столику. Чашка воды, которую Шэнь Цюэ налил Линь Се, все еще стояла там. Он сел и перевел взгляд на кровать.
Фарфоровая подушка-тигр валялась на краю, постель была в беспорядке.
Он вырастил Шэнь Цюэ, и тот всегда был очень чистоплотным. Даже будучи больным, он не допустил бы такого хаоса.
Это было на него не похоже.
Шэнь Цюэ, кажется, заметил это и нарочно сел на край кровати, прикрывая подушку собой.
Он пытался тайком разгладить смятые одеяла, когда Шэнь Сянчжи снова заговорил. От неожиданности Шэнь Цюэ вздрогнул.
— Среди ночи кто-то еще заходил к тебе?
Шэнь Цюэ покачал головой и неуверенно соврал:
— Приснился кошмар, вот все и разбросал, только собирался привести в порядок, как вы пришли.
Это было наполовину правдой: кошмар действительно был, поэтому лицо его до сих пор выглядело бледным.
Неизвестно, поверил ли Шэнь Сянчжи, но он достал из-за пазухи лист бумаги и протянул Шэнь Цюэ:
— Шэнь Ло просил передать тебе перед отъездом.
Шэнь Цюэ взял письмо. На бумаге не было ни слова, лишь несколько живых рисунков — человечки изображали язык жестов. Шэнь Цюэ дернул уголком рта и невольно тихо рассмеялся.
Шэнь Ло оставил ему послание: Пожалуйста, не скучай.
Многие в поместье знали, что он неграмотен, но только Шэнь Ло проявлял к этому такое участие.
— Когда ушел старший брат? — спросил Шэнь Цюэ.
Шэнь Сянчжи ответил:
— В день зимнего солнцестояния, двадцать девятого, еще до рассвета.
Шэнь Цюэ замолчал, вспомнив талисман безопасности, который он просил в Храме Десяти тысяч Будд. Он машинально потянулся к поясу, но нащупал пустоту.
Оглядевшись, он увидел, что его одежда после того дня уже выстирана и аккуратно сложена в ногах кровати.
Только мешочек для благовоний не тронули. Неизвестно, когда он пропитался кровью, и второй талисман внутри тоже был испачкан.
С тяжелым сердцем он повесил талисман у изголовья рядом с четками. Этот талисман он просил для Вашего Высочества, жаль, что кровь его осквернила.
Другой талисман, должно быть, забрал Шэнь Ло. В ту ночь, когда он вернулся из тюрьмы, его охватил жар, и в полубреду он видел лицо Шэнь Ло.
Словно что-то вспомнив, он дрожащими, испачканными в крови руками развязал мешочек.
Увидев, что он достал талисман, Шэнь Ло разрыдался. Коллега, помогавший ему, опешил:
— Мужчины не плачут по пустякам, что ты делаешь?
— Да пошел ты, — Шэнь Ло зло вытер слезы и сказал сквозь рыдания, — это мой родной брат!
Шэнь Сянчжи, наблюдая, как Шэнь Цюэ бережно поправляет вещи у изголовья, тихо сказал:
— Хотя Мяо Цзунпин и его слуги твердили, что ты убийца, и даже привели монахов в свидетели, в храме нашлось немало зорких людей. К тому же, стоило тюремщикам применить к тем свидетелям пару палок, как они тут же отказались от своих слов.
— Дело дошло до Святейшего. Император понял, что Мяо Цзунпин просто выместил на тебе злобу, и заставил его извиниться перед Вашим Высочеством. На этом решили замять дело.
Он не сказал, что всех монахов, давших лживые показания, Се Шигуань приказал лишить языков. А десяток слуг Мяо Цзунпина прошли через пытки, и даже если выжили, то остались калеками.
— Мяо Цзунпин знает, что нужно выбирать жертву послабее. Если бы он схватил другого телохранителя Вашего Высочества, его самоуправство сочли бы тяжким преступлением.
Но он схватил Шэнь Цюэ — купленного раба. По закону слуги приравнивались к скоту, поэтому, как ни крути, Мяо Цзунпина могли обвинить лишь в разбое.
Шэнь Цюэ вернулся целым, хоть и сильно избитым. Маленький император, взвесив все за и против, не стал наказывать родного дядю ради какого-то низкого раба, поэтому дело решили спустить на тормозах.
Шэнь Цюэ ожидал такого исхода. Он не чувствовал себя обиженным: то, что Ваше Высочество не пострадал из-за его дел, было для него лучшей наградой.
http://bllate.org/book/19999/1972163
Готово:
