Двадцать восьмого числа двенадцатого лунного месяца город Циншуй, что у подножия гор, окончательно утонул в предновогодней суете.
Вдоль узких улочек, вымощенных синим камнем, теснились временные торговые ряды. Алые парные надписи и иероглифы «счастье» свисали с прилавков, словно водопады. От только что приготовленных сахарных тыкв и кунжутных пирожных исходил манящий сладкий аромат. У лавки с петардами толпились мальчишки: они зажимали уши, но при этом с нетерпением подпрыгивали на месте. Гул голосов, выкрики зазывал, шум торга и детский смех сливались в единый, живой и суетливый поток звуков.
Линь Янь, словно выпущенный из клетки соловей, с головой окунулся в этот шумный мир, и его глаза разбегались от обилия красок. Он был закутан в плотный ватный халат из темно-синего шелка, а оторочка из белоснежного меха у ворота делала его лицо еще румянее — среди серой толпы он выглядел особенно приметно.
— Брат Се! Скорее посмотри на этот иероглиф! Золотая пудра, какая роскошь! — Линь Янь протиснулся к прилавку с праздничными украшениями и, указывая на перевернутый иероглиф «счастье» размером с таз, обернулся к спутнику, его черные глаза сияли небывалым восторгом.
Се Сяо молча следовал за ним на полшага позади, стараясь сохранить хоть каплю холодной отстраненности в этой тесноте. В левой руке он держал купленную картину с изображением упитанного младенца, обнимающего карпа, а в правой — две связки сахарных тыкв в густом кунжуте, которые ему насильно вручил Линь Янь. На рукаве его темно-синего хлопкового халата красовалось подозрительное красное пятно, похожее на оттиск печати, — нелепая деталь, совершенно не вязавшаяся с его отстраненным видом.
— Брат Се! А еще вот это! Кунжутные тыквы! Они такие ароматные! Давай купим побольше! — Линь Янь, не дожидаясь ответа торговца, самовольно схватил еще несколько связок и сунул их Се Сяо, а затем поднес к его губам свою тыкву, от которой уже успел откусить кусочек. — Попробуй! Сладкая!
Липкий сахарный сироп и кунжут едва не коснулись плотно сжатых губ Се Сяо. Тот едва заметно нахмурился и отклонился назад, уклоняясь от этого «знака внимания», испачканного слюной и крошками. Из горла вырвался лишь невнятный звук:
— …М-м.
Линь Янь не придал этому значения, забрал тыкву обратно и с аппетитом принялся жевать, а затем, словно открыв новый материк, бросился к соседнему прилавку с фейерверками.
— Вот эти! И маленькие ракеты! И те, что в руке искрятся! Беру всё! — он возбужденно тыкал пальцем, готовый скупить весь товар.
Се Сяо смотрел на то, как Линь Янь собирается вынести весь рынок, перевел взгляд на гору вещей в своих руках и почувствовал, как заныли виски. Он молча достал свой кошелек, где хранились медные монеты и немного серебра, заработанные на подработках, и, пока Линь Янь щедро расплачивался, первым протянул продавцу часть денег.
— Эй, брат Се, у меня же есть деньги! — возмущенно воскликнул Линь Янь.
— Возьми, — отрезал Се Сяо, не терпящим возражений тоном вложил сдачу обратно в ладонь Линь Яня и забрал у торговца сверток с фейерверками, завернутый в грубую бумагу.
Линь Янь надул губы, посмотрел на непреклонного Се Сяо и тихо проворчал:
— …Ну ладно, ладно, считай, что это ты меня угостил. — Однако на его лице невольно заиграла довольная улыбка, словно он провернул невероятно выгодную сделку.
Как раз когда он, прижимая к груди рулон красной бумаги для надписей, собрался с довольным видом двинуться к следующему прилавку —
— Посторонись! Дай пройти! — раздался за спиной хриплый окрик.
Старик, несший на плече огромный пук соломы, утыканный леденцами и вертушками, пробивался сквозь толпу. Его ноша, похожая на колючее деревце, двигалась напролом!
Линь Янь, заслоненный свитками, не видел опасности. Он почувствовал лишь мощный толчок в спину, споткнулся о неровный камень и с криком полетел вперед! Красные свитки, словно лепестки цветов, с шумом разлетелись в воздухе.
Казалось, падения не избежать!
Но в одно мгновение сильная, жилистая рука, словно железные клещи, вылетела из-за спины и намертво вцепилась Линь Яню в воротник!
Рывок был таким резким, что у Линь Яня перехватило дыхание.
— Ух! — он подался назад, и его спина врезалась в чью-то теплую и крепкую грудь.
В тот же миг красные свитки посыпались сверху, как снег, укрывая их обоих.
Мир на мгновение замер.
Линь Янь, еще не придя в себя, чувствовал спиной грудь Се Сяо, слышал ровное и сильное сердцебиение, отдававшееся в его позвоночнике. Ноздри заполнил привычный чистый аромат Се Сяо, смешанный с запахом свежих чернил на бумаге и праздничной уличной еды.
Он оцепенело поднял голову.
Несколько клочков бумаги прилипли к его лбу и прядям волос. Сквозь падающий «красный снег» он встретился взглядом с опущенными глазами Се Сяо.
Те черные, как смоль, зрачки были совсем близко, отражая его собственное растерянное лицо. Линия челюсти Се Сяо была напряжена, тонкие губы сжаты в жесткую линию, а взгляд, острый как клинок, выдавал скрытую тревогу… или даже испуг? Пальцы, впившиеся в воротник, сжимали ткань так сильно, что кожа на шее Линь Яня начала ныть.
Старик с соломенным снопом уже давно проворчал что-то и скрылся в толпе. Шум рынка вновь ворвался в уши.
Линь Янь моргнул, смахнув ресницами прилипшую бумажку. Глядя на напряженное лицо Се Сяо и его бездонные глаза, он почувствовал, как сердце бешено колотится, но на лице сама собой расплылась беззаботная, глуповатая улыбка, обнажившая острые клыки:
— Хе-хе… Брат Се, — его голос прозвучал хрипло, но с необъяснимой радостью, — поймал!
Се Сяо смотрел на это лицо, перепачканное бумажными обрезками и сияющее этой беспечной улыбкой. Пальцы, сжимавшие воротник, напряглись, а затем медленно разжались.
В конце концов, он ничего не сказал, лишь молча поднял руку и слегка неуклюже стряхнул обрывки бумаги с волос и плеч Линь Яня. Затем нагнулся, чтобы собрать рассыпавшиеся свитки.
Линь Янь наблюдал за его холодным профилем и сосредоточенными движениями, потер ноющую шею, но уголки его губ так и не опустились.
***
Вернувшись в учебный корпус «Чжу», Линь Янь тут же превратился в маленького генерала, отдающего приказы своему единственному «солдату» Се Сяо.
— Брат Се! Левее! Еще выше! Ой, нет, криво! Чуть правее!
Линь Янь стоял посреди комнаты, заложив руки за пояс, и, задрав голову, командовал Се Сяо, который стоял на табурете, приклеивая горизонтальную надпись над дверью. Се Сяо, держа в руках намазанный клеем свиток, послушно двигал его, подстраиваясь под требования. В своем темно-синем халате он казался еще выше, движения его были по-прежнему спокойны, но брови едва заметно хмурились — было видно, что эта мелкая кропотливая работа ему не по душе.
— Иероглиф «счастье» клей перевернутым! Прямо посередине двери!
— А картину с пухлым младенцем — на стену напротив моей кровати! Чтобы было празднично!
— И узоры на окна! Да-да, именно так!
Приказы Линь Яня сыпались один за другим, звонкие и четкие. Се Сяо молча исполнял всё: лазил вверх-вниз, размазывал клей, разглаживал бумагу. От липкого клейстера его пальцы непроизвольно подергивались, а золотая пудра с бумаги прилипала к его бледной коже.
Маленькая комната постепенно утопала в красном цвете. На двери — новые надписи, на окнах — вырезанные из бумаги карпы, на стенах — картины. Даже полог кровати Линь Яня был украшен бумажными цветами.
— Готово! — Линь Янь оглядел обновленное жилище, гордо подбоченившись. Его лицо раскраснелось от возбуждения. — Смотри! Вот это я понимаю — праздник! Красиво и радостно!
Он глубоко вдохнул, и в воздухе, пропитанном ароматом свежих чернил и сладковатым запахом клея, разлилось невиданное доселе чувство удовлетворения.
Се Сяо стоял в стороне, вытирая пальцы. Он смотрел на эту комнату, насильно напичканную «праздничным духом», отчего она казалась тесной и даже немного безвкусной, а затем перевел взгляд на юношу, который светился счастьем, словно объевшийся меда ребенок.
В глубине его темных глаз раздражение потихоньку уступило место сложному чувству, в котором он сам не решался до конца разобраться. Это холодное пространство, предназначенное лишь для сбора данных и наблюдений, впервые окрасилось в столь яркие и… шумные цвета.
***
Канун Нового года.
В центре комнаты ярко горела жаровня, оранжевые языки пламени разгоняли зимний холод. На низком столике стояли простые блюда — тушеная курица из столовой, вяленое мясо и две миски риса. Но в центре внимания оказались два блюда, которые явно выбивались из общего ряда: обжаренные побеги зимнего бамбука — нежные, золотистые и аппетитные, и тушеная рыба в густом соусе.
Линь Янь сидел, поджав ноги, укрывшись толстым одеялом, и во все глаза смотрел на эти блюда, а затем на Се Сяо.
— Брат Се?! Это… это ты приготовил?! — он указал на тарелки, мастерство исполнения которых явно превосходило навыки поваров академии.
Се Сяо не смотрел на него, лишь молча взял палочки и коротко ответил:
— М-м.
Линь Янь тут же отправил в рот кусок рыбы. Было горячо, он начал дуть на губы, но выплевывать не собирался.
— М-м! Вкусно! Очень вкусно! Брат Се, да ты скрытный! Даже готовить умеешь! Есть ли что-то, чего ты не умеешь? — он уплетал еду за обе щеки, глядя на Се Сяо с таким обожанием, словно перед ним сидел спустившийся с небес бог кулинарии.
Се Сяо стало неловко. Он опустил глаза в свою миску, и его уши под отблесками огня слегка покраснели.
Ужин прошел в шумной атмосфере, создаваемой исключительно болтовней Линь Яня. Убрав посуду, они сели греться у жаровни. Линь Янь, не чувствуя ни капли усталости, придвинулся ближе к Се Сяо:
— Брат Се, брат Се! Расскажи еще одну историю! Ты в прошлый раз не договорил про «железную птицу» из-за моря, которая перевозит сотни людей! Неужели она правда может столько вместить? И не падает?
Се Сяо посмотрел на огонь. В его голове всплывали картины будущего: самолеты, скоростные поезда, небоскребы. Он постарался максимально исказить их, облечь в форму «заморских легенд» и описать словами, понятными для этой эпохи:
— …Железная птица движется за счет… огромных ветряных колес, внутри у нее… стальной каркас, очень прочный… она летает выше облаков…
Его рассказ был сухим и лишенным эмоций, но Линь Янь слушал, затаив дыхание, то и дело восклицая: «Ого!», «Правда?», «Невероятно!». Он придвинулся так близко, что его одеяло коснулось колен Се Сяо.
Время шло под треск углей и восторженные вопросы Линь Яня. За окном начали раздаваться редкие залпы петард, которые постепенно сливались в непрерывный гул, возвещая о наступлении полночи.
***
— Брат Се! Давай пускать фейерверки! Наши фейерверки! — Линь Янь подскочил с места и достал купленные днем хлопушки.
Во дворе было холодно, но темно-синее небо отражало огни города. Линь Янь аккуратно воткнул в промерзшую землю «ракету». Се Сяо поднес огниво и поджег фитиль.
— Пш-ш-ш…
— Вжух! Бах!
Маленькая искра взмыла в небо и взорвалась ярким золотым цветком, на мгновение осветив тьму.
— Вау! — Линь Янь захлопал в ладоши, его лицо светилось в отблесках огня, а глаза были ярче звезд.
Затем пошли «бенгальские огни». Из тонких палочек брызнули серебряные искры, рисуя в воздухе светящиеся дуги. Линь Янь кружился во дворе, серебряная пыльца летела вслед за ним, отражаясь в его счастливой улыбке. Он был похож на эльфа, который в этом маленьком холодном дворе зажигал самые искренние огни.
Когда погасла последняя искра, тьма сгустилась вновь, нарушаемая лишь далеким грохотом петард. Возбуждение Линь Яня не утихало. Он стоял посреди двора, глядя в ночное небо, и вдруг притих.
Он сложил ладони вместе у подбородка, закрыл глаза, и его длинные ресницы отбросили тень на щеки. Выражение лица стало необычайно серьезным.
— Желание первое, — произнес он очень тихо, но отчетливо, — чтобы родители были здоровы и прожили сто лет.
— Желание второе… — он замялся, щеки в темноте слегка порозовели, — …чтобы брат Се… всегда был моим лучшим соседом! — ему показалось, что это звучит глупо, и он поспешно добавил: — Желание третье…
Он украдкой приоткрыл один глаз и быстро взглянул на Се Сяо. Тот смотрел на него, и в его черных глазах, бездонных, как ночное небо, отражалось лицо юноши — покрасневшее от холода, полное искренности и капли хитринки.
Линь Янь встретился с ним взглядом и тут же зажмурился, проглотив остаток фразы. Лишь уголки губ дернулись в озорной улыбке.
Третье желание… пока секрет!
Се Сяо молча наблюдал за ним. Сложенные руки, плотно сомкнутые веки, подрагивающие ресницы, серьезный профиль… Всё это, смешанное с запахом пороха и холодом ночи, превратилось в странный ритуал. В глубине его души, в ледяном углу, что-то дрогнуло. Неясная мысль, не имеющая отношения ни к каким планам и наблюдениям, словно камень, упала в глубокий омут.
***
Вернувшись в комнату, они почувствовали, как навалилась усталость. Линь Янь зевнул несколько раз, даже прослезился.
— Ох… встречать Новый год так утомительно… — пробормотал он, потирая глаза, и нетвердой походкой направился к своей кровати.
Но на полпути он замер. Посмотрел на свою мягкую постель, а затем украдкой — на кровать Се Сяо, которая выглядела холодной и жесткой. Сонливость и какая-то необъяснимая привычка взяли верх.
Линь Янь, обняв подушку, сделал шаг, обошел свою кровать и прямо подошел к постели Се Сяо. Не успел тот опомниться, как Линь Янь сбросил обувь и, словно уставшая птица, юркнул под одеяло на самый край!
— Устал… Брат Се, я спать… — пробормотал он, завернувшись в одеяло Се Сяо, как в кокон. Из-под него торчали лишь растрепанные черные волосы. Он уснул почти мгновенно, и вскоре раздалось ровное дыхание.
Се Сяо стоял на месте, глядя на этот внезапный «кокон» на своей кровати, и его тело окончательно одеревенело.
Последний уголек в жаровне вспыхнул и погас, оставив лишь слабый жар. Комната погрузилась во тьму. В темноте было слышно дыхание Се Сяо. Он смотрел на горку одеяла и слушал мерное дыхание рядом. В воздухе еще витали запахи тепла, свежей бумаги и легкий аромат пороха, а еще — чистый, едва уловимый запах мыла и теплого дыхания юноши.
Этот запах, пропитанный жизнью, странным образом окутывал его.
Прошло много времени. Настолько много, что петарды за окном почти стихли. Се Сяо очень медленно и осторожно лег на край кровати, стараясь не издать ни звука. Он держался как можно дальше, боясь коснуться этого «маленького обогревателя».
Холод постели контрастировал с теплом, исходящим от соседа. Он лежал с открытыми глазами, глядя в темноту. Дыхание Линь Яня звучало в тишине, словно удары сердца. Этот звук, казалось, обладал магией — он проникал сквозь холод и успокаивал натянутые нервы.
Незнакомое, невыразимое тепло, словно последний отблеск угля, разлилось по комнате и просочилось в его давно замерзшее сердце. Впервые в этом далеком и странном мире, в этой убогой комнате, на этой узкой кровати, он ощутил то, что называют «домом»… пусть даже это была лишь иллюзия.
Эта иллюзия была такой теплой и такой опасной. Он лежал, не смея пошевелиться, боясь потревожить этот хрупкий сон и то тепло, что так неожиданно наполнило его жизнь.
http://bllate.org/book/19996/1971901
Готово:
