Под вечер лодочник приходил выпить и, завидев его спящим в таверне, удивленно спрашивал:
— Старик Цзян, разве ты не идешь домой? Разве жена не ищет тебя?
Цзян Цзыя лишь слабо улыбался:
— Таверна и есть дом.
Лодочник снова спрашивал:
— Жена твоя так с тобой обращается, неужели ты ничуть не держишь на нее зла?
Цзян Цзыя смотрел на ночную мглу за окном и тихо произносил:
— Злиться бесполезно, гневаться бесполезно, спорить бесполезно. Время еще не пришло, остается лишь спокойно ждать.
Лодочник понимал его наполовину и мог лишь вздыхать:
— Такому душевному покою нам, простым смертным, пожалуй, никогда не постичь.
Прошел еще один год, и Цзян Цзыя исполнилось тридцать девять лет.
С той дождливой ночи, когда он ушел из дома, он поселился в таверне и больше ни разу не переступал порог дома семьи Ма. Ма-ши несколько раз посылала людей устраивать скандалы, бранила его за бессердечность и желание сбежать от долгов и семейных тягот, но Цзян Цзыя запирал дверь и не выходил, позволяя ей кричать снаружи до тех пор, пока у нее не кончались силы и она не убиралась восвояси.
Односельчане, видя, как жалок его удел, и помня его прежнюю доброту и частую помощь бродягам, по-доброму увещевали:
— Старик Цзян, у мужа с женой обид до утра не держат. Ма-ши хоть и языкаста, но все же твоя жена. Вечно прятаться в таверне — не выход. Ты же сильный мужчина, должен поднять на ноги семью.
Я укажу тебе верный путь: на западе деревни есть несколько клочков бедной земли, что заброшены уже много лет. Землевладелец у нас добрый, готов сперва отдать ее тебе в обработку, а арендную плату взять после осеннего сбора. Ступай пахать землю, жить будешь честным трудом, глядишь, и Ма-ши перестанет буянить.
Цзян Цзыя долго хранил молчание.
Сердце его было обращено к Поднебесной, а в груди таились великие стратегии, и поначалу он презирал труд пахаря на полях. Но ныне, находясь в мире смертных и нося личину обычного человека, он не мог добыть даже куска пропитания — иначе не только навлек бы на себя людские толки, но и выдал бы свои истинные помыслы.
Он слегка сложил руки в поклоне:
— Благодарю за добрый совет, я пойду.
С той поры на переправе Цзицзинь стало на одного молчаливо сидевшего целыми днями старика-продавца меньше, а среди тех, кто гнул спину к земле, прибавился один пахарь.
Цзян Цзыя сменил застиранное добела длинное платье из грубой ткани на еще более ветхую короткую куртку, взвалил на плечо мотыгу и зашагал к заброшенной ниве.
Работать от восхода до заката.
Он выходил в поле еще до рассвета: полол сорняки, взрыхлял землю, сеял зерно, поливал всходы — шаг за шагом клал поклоны, обратившись лицом к желтой земле, а спиной — к небу.
Его руки, что прежде держали бамбуковые свитки, чертили карты и выстраивали боевые порядки, теперь были стерты мотыгой до кровавых волдырей. Волдыри лопались и снова покрывались коркой, сменяя друг друга слоями, пока ладони не огрубели окончательно.
Днем пот заливал его с головы до ног, а палящее солнце жгло кожу.
Возвращаясь ночью в таверну, он валился с ног от усталости и засыпал мертвецким сном, так что не оставалось сил даже на то, чтобы открыть глаза и мысленно повторить тайные трактаты Поднебесной.
Кто-то, проходя мимо поля и видя его тяжелый труд, не выдерживал:
— Старик Цзян, к чему тебе это истязание? Ты ведь отнюдь не пахарь, зачем терпеть такие муки?
Цзян Цзыя выпрямлялся, утирал со лба пот и, глядя на пробивающиеся ростки всходов, тихо говорил:
— Раз смертный рожден в мире смертных, то и должен жить по законам смертных. Возделал акр земли, собрал горсть зерна, прокормил семью — в этом тоже твой долг.
— Прокормить семью? — усмехался тот человек. — Жена с тобой так поступает, а ты все думаешь о семье? Похоже, глупее тебя поискать!
Цзян Цзыя лишь слабо улыбался и больше ничего не говорил.
Он пахал вовсе не ради Ма-ши.
Он терпел.
Терпел лишения, которые не под силу вынести обычному человеку, и вел жизнь простого смертного, какую не каждый сможет вести.
Он запрятал все свои потрясающие воображение способности глубоко под пыль, скрыл их в собственных костях и крови.
Спустя несколько месяцев упорного труда ростки поднялись на загляденье — сплошной изумрудный ковер, колыхавшийся на ветру, и долгожданный урожай был уже близок.
Цзян Цзыя стоял на меже, глядя на буйную зелень, и впервые в его глазах промельккой слабый огонек надежды.
Он даже подумывал о том, чтобы после сбора урожая купить мешок отборного риса и отправить его в дом Ма-ши — пусть это послужит исполнением его супружеского долга.
Но не суждено человеку рассчитать волю неба.
В одно мгновение небо и земля переменились.
У самого горизонте взметнулась тяжелая черная туча, которая с гудением надвигалась издалека.
Кто-то из сельчан поднял голову, побледнел и исступленно завопил:
— Саранча! Это нашествие саранчи! Небеса лишают нас последнего шанса на выживание!
Тучи саранчи заслоняли солнце, густо клубясь, словно наступающая черная армия, а жужжание их крыльев оглушало.
В одно мгновение они ринулись на полевые всходы.
Звук пожираемой зелени резал слух и наводил ужас.
Те самые молодые побеги, что он посадил своими руками, которые поливал день и ночь и с которыми связывал последнюю надежду простого смертного, на глазах увядали и исчезали в пасти саранчи.
Не прошло и половины стражника времени.
Пышущая зеленью равнина превратилась в выжженную пустыню, где не осталось ни травинки.
Тысячи акров плодородных полей обратились в желтую землю.
Урожай был полностью утрачен.
Всю жизнь он умел предсказывать великие судьбы Поднебесной, перипетии при дворах правителей и взлет или падение князей, но не смог рассчитать удар стихии.
Он мог стерпеть то, чего не вынесут другие, но не был в силах преградить небесам путь, решившим оборвать его жизнь простого смертного.
Долгое время он неподвижно стоял согнувшись, поднимая с земли обломанный стебель, а его пальцы слегка подрагивали.
Ни гнева, ни ненависти — лишь сплошная, мертвящая тоска.
Жизнь простого человека дешевле травы на дороге.
И пусть у тебя есть таланты, способные перевернуть небо и землю, перед лицом природной стихии ты остаешься беззащитным.
Волоча тяжелые ноги, он шаг за шагом побрел обратно в таверну.
В доме уже давно не было зерна: очаг остыл, котел опустел, не осталось даже крошки лепешки из грубой муки.
Голод и холод теснили со всех сторон.
Не успел он войти, как во дворе раздались вопли и проклятия.
Ма-ши, неведомо откуда проведавшая о нашествии саранчи, с перекошенным от злобы лицом примчалась к дверям таверны, уперла руки в боки и завизжала во весь голос:
— Цзян Цзыя, выходи!
Цзян Цзыя медленно вышел: бледный, осунувшийся, покрытый пылью, он выглядел крайне жалко.
Увидев его, Ма-ши словно сорвалась с цепи: бросившись вперед, она затыкала в него пальцем и заходилась в истерическом крике:
— Ты, проклятый неудачник! Чертов ублюдок! Я же знала, что от тебя толку чуть, одни бедствия!
Я заставила тебя пахать! Я заставила тебя кормить семью! Посмотри! Посмотри на это! Поля уничтожены! Всходы пропали! Ни зернышка в закромах!
Что нам есть? Что пить? Ждать, пока мы тут с голоду подохнем?!
Влетев в таверну, она схватила стоявшую на печи треснувшую утварь — горшки, чашки, миски — и со злостью швырнула оземь.
Осколки разлетелись во все стороны, взметнулось облако пыли.
— Какая же черная полоса настала в моей жизни, раз я вышла за тебя!
Ни еды, ни одежды, ни крыши над головой!
Каждый день нужда, каждый день мерзнем!
Оставаться с таким никчемным отбросом — верная смерть от голода!
Ма-ши опустилась на землю, хлопая себя по бедрам и заливаясь слезами:
— Небеса! За какие грехи я, Ма-ши, вышла замуж за такого бесполезного нищего!
Он же проклятие! Настоящий вестник беды!
Всякий, кто свяжется с ним, познает несчастье! Всякий, кто пойдет за ним, умрет с голоду!
Цзян Цзыя стоял в стороне, не говоря ни слова, позволяя ей кричать, браниться и бить посуду.
В его душе царила пустота.
Нашествие саранчи уничтожило не просто полевые всходы — оно разрушило последние крохи его терпеливой надежды среди смертных.
Наплакавшись и выкричавшись, Ма-ши резко поднялась на ноги. В ее взгляде читалось железное решение, словно он был высечен из льда:
— Цзян Цзыя, я больше не буду жить с тобой!
Этой жизни не вынести и дня!
Я выхожу замуж за другого!
Тело Цзян Цзыя слегка вздрогнуло, он поднял на нее глаза.
Ма-ши скрежетала зубами, и каждое ее слово разило, словно нож:
— И не думай снова тянуть меня на дно!
Ты до конца дней своих будешь нищим!
Никогда не поднимешься!
Всю жизнь тебе топтаться под чужими ногами, горбатиться рабом и дрожать от холода и голода!
Я не собираюсь умирать с тобой! Я выхожу замуж!
За мужчину, который сможет накормить меня, одеть и подарить спокойную жизнь!
Пусть даже наложницей — всяко лучше, чем околеть с голоду с тобой!
Она шагнула вплотную к Цзян Цзыя, и ее голос стал пронзительным и резким:
— Ты слышишь меня?! Я выхожу замуж! Я требую развода!
Такой ничтожный ублюдок, как ты, не достоин иметь жену, не достоин заводить семью, не достоин, чтобы кто-то шел за тобой след в след!
Цзян Цзыя смотрел на нее, и его взгляд был пугающе спокоен: ни гнева, ни печали — лишь отрешенность человека, перешагнувшего через мирские узы.
— Если хочешь уйти, я не стану тебя удерживать.
Ма-ши на мгновение растерялась, не ожидав от него такой решимости, и оттого ее злость вспыхнула с новой силой:
— Хорошо! Ах ты, Цзян Цзыя! Ты и впрямь бессердечен!
Я столько лет пробыла с тобой, пусть не заслужила наград, но труда вложила немало, а у тебя не нашлось даже слова, чтобы меня остановить?
Цзян Цзыя медленно промолвил:
— Я не смогу удержать.
Я не в силах дать тебе ни сытости, ни покоя, ни той жизни, к которой ты стремишься.
То, что ты выходишь замуж за другого — твой путь к спасению.
— Путь к спасению? — усмехнулась Ма-ши. — Да я давным-давно должна была пойти по нему!
Какая же я была слепая, раз вышла замуж за такого никчемного ублюдка, который умеет лишь чертить безумные знаки, строить воздушные замки да голодать!
Ты — устроитель судеб Поднебесной? Наводишь порядок в Поднебесной?
Да ты себя прокормить не в состоянии!
Не можешь заработать даже на сытный обед!
Ее ругань становилась все яростнее:
— Ты так и проживешь свою жизнь!
До самой старости останешься нищим!
И после смерти на тебя никто не посмотрит!
Погляжу я на тебя, как ты подохнешь с голоду в этой дырявой таверне!
Цзян Цзыя закрыл глаза и тихо произнес:
— Накричалась — ступай.
С сего дня наши земные узы разорваны раз и навсегда, мы больше никому ничего не должны.
Видя, что он абсолютно непреклонен и тверд, словно камень, Ма-ши затряслась от гнева.
Она яростно топнула ногой и плюнула:
— Тьфу! Да кому нужно быть тебе чем-то должным!
Цзян Цзыя, запомни!
Я, Ма-ши, даже если пойду по миру с протянутой рукой, никогда больше не вернусь просить тебя о помощи!
Наши супружеские узы сегодня оборваны навсегда, и в следующей жизни мы не встретимся!
С этими словами она круто развернулась и ушла, не оглядываясь, ее фигура растаяла в дорожной пыли у переправы.
В таверне царил полный разгром.
Разбитые горшки и чашки, остывший очаг, тусклый свет.
Цзян Цзыя стоял в одиночестве посреди усеянного осколками пола, не шевелясь.
Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем обеспокоенные слухами сельчане и лодочник поспешили сюда.
Увидев эту картину, все принялись сокрушенно вздыхать.
— Старик Цзян, Ма-ши поступила слишком бессердечно. Стоило случиться бедствию, как она тут же отвернулась.
— Муж и жена — птицы из одной стаи, а перед лицом большой беды разлетаются в разные стороны, эх…
— Ты уж сильно не принимай к сердцу. Такая женщина — чем раньше уйдет, тем лучше, избавишься от ежедневных упреков.
Цзян Цзыя медленно открыл глаза, обвел всех взглядом, слегка сложил руки в покрове и спокойно произнес:
— Благодарю за беспокойство.
Она не виновата, это я перед ней в долгу.
Всего-то и желала она сытой и спокойной жизни, а раз я дать этого не могу, то и удерживать ее на пути к спасению не вправе.
Один из сельчан вздохнул:
— Но она так тебя оскорбляла, разве у тебя не похолодело на сердце?
Цзян Цзыя опустил голову, глядя на собственные покрытые мотыгами и перепачканные грязью руки, и тихо сказал:
— Холодеть на сердце бесполезно.
У миллионов людей в Поднебесной сердца стынут куда сильнее моего.
На Террасе Лутай громоздятся горы трупов.
За пятью заставами простой народ живет в нищете.
Князья делят земли, и скоро вспыхнет пламя войны.
Мои мелкие семейные обиды и крошечные крупицы горя и радости перед лицом всего страждущего народа не стоят и упоминания.
Другой лодочник спросил:
— Что же ты будешь делать дальше? И поля уничтожены, и семья разрушена.
Цзян Цзыя поднял глаза, устремив взгляд в конец реки Цзицзинь, в сторону города Чжаогэ, и его глаза стали глубокими и бездонными, как омут:
— Вино буду продавать по-прежнему.
Поле пахать перестану.
Терпеть буду по-прежнему.
Ждать буду продолжать.
Сельчане недоумевали:
— Ждать? Чего ж ты ждешь?
Цзян Цзыя слабо улыбнулся, и в этой улыбке таилось неизменное на протяжении тысячелетий Сердце Дао:
— Ждать, когда поднимется ветер,
Ждать, когда взметнутся тучи,
Ждать, когда мудрый правитель придет искать достойных,
Ждать, когда Поднебесная во мне нуждается.
Тогда я и выйду.
Люди переглянулись, решив, что от бедности он совсем сошел с ума и помешался на голоде, покачали головами и молча разошлись.
Прошел еще один год, и Цзян Цзыя исполнилось ровно сорок лет.
Ветер у переправы Цзицзинь проносился над увядающей осенью, сменялся зимними морозами, а затем вновь уступал место летнему зною. Таверна по-прежнему служила ему прибежищем, только в печи больше не поднимался жаркий дым, на столе вместо кувшина с вином прибавилось связок грубых пеньковых веревок, пары отполированных до блеска бамбуковых коромысел да двух погруженных в соль и побелевших от нее деревянных ведер.
После ухода Ма-ши односельчане, жалея его одиночество и памятуя о его честном нраве, тайком через знакомых указали ему новый способ выживания — торговлю контрабандной солью.
Нынче государственная соль ценилась на вес золота, простой люд не мог ее позволить, а соль из-под полы, хоть и сулила немалый риск и скудный доход, позволяла кое-как сводить концы с концами. Только вот эта стезя оказалась куда тяжелее пашни и унизительнее продажи вина.
В тот день, едва забрезжил рассвет, старый лодочник старик Чжан, заприметив, как Цзян Цзыя сидит на корточках у реки и аккуратно обертывает плечи грубой тканью — его плечи давно уже перестали быть тонкими плечами ученого мужа, покрывшись глубокими и темно-красными мозолями от коромысла, — окликнул его:
— Старик Цзян, неужто опять за солью собрался? — Старик Чжан уперся шестом в дно, и голос его прозвучал хрипло.
Цзян Цзыя поднялся, взвалил на плечи два ведра, полных грубой соли. Под этим грузом его спина слегка согнулась, но тут же распрямилась. Он поднял голову и слегка поклонился старику Чжану:
— Брат Чжан, доброго утра. Пойду на Шильпо, что в десяти линах отсюда, потом через Чэньцунь и Лючжуан обернусь за день — как раз хватит, чтобы выручить несколько монет на зерно.
— Сорок лет человеку, а ворочать такую тяжесть — выдержит ли твое тело? — старик Чжан окинул взглядом его хрупкую, но прямую фигуру и не удержался от вздоха. — С пашней не вышло, с вином не вышло, теперь вот за соль взялся. Почему в твоей жизни никак не настанет спокойная пора?
Плечи Цзян Цзыя качнулись, ведра с солью заскрипели, и несколько белых крупинок ссыпались на землю, затерявшись в пыли.
Он слабо улыбнулся, и в его улыбке не было ни скорби, ни радости:
— Тело смертного само по себе создано для того, чтобы вкушать все мирские тяготы. Пахать землю — труд, носить соль — труд, скитаться — труд, и нужда — тоже труд. Пока страдания не исчерпаны, а Дао не познано, лишь претерпев тяготы, постигаешь истинную суть людей.
— Но твои муки слишком невыносимы, — покачал головой старик Чжан. — Ма-ши ушла, ты теперь свободен от узов, мог бы жить полегче, так нет же — выбираешь самую тяжелую и опасную дорогу. За контрабандную соль строго гоняют, стражники на заставах свирепые: в лучшем случае отберут товар, в худшем — изобьют до полусмерти, а твое тело…
— Я знаю, — голос Цзян Цзыя звучал ровно. — Но у меня нет выбора. Я не могу сидеть сложа руки и жить подаянием сельчан. Мужчине, рожденному под небом, даже в падении подобает кормить себя собственным трудом.
Он замолчал, устремив взор на затуманенный дальний тракт:
— К тому же, проходя по переправе Цзицзинь, по окрестностям Чжаогэ и обратно, я каждый раз заново вижу людскую жизнь. Груз давит на плечи, под ногами пыльная дорога, а сытость или голод простых людей, жестокость чиновников, холод и тепло этого мира — все это я поочередно запечатлеваю в своем сердце.
Старик Чжан не понимал этих высоких рассуждений, полагая, что тот от голода и усталости говорит всякие безумные вещи, лишь бы утешить самого себя.
— Ладно-ладно, будь осторожен в дороге, — замахал рукой старый лодочник. — Если к вечеру задержишься, я оставлю на лодке огонек, чтобы осветить тебе путь.
— Благодарю.
Цзян Цзыя низко поклонился, затем повернулся, приладил коромысло на плечо и шаг за шагом зашагал по пыльной дороге.
Сорокалетний Цзян Цзыя больше не был ни сидящим у переправы стариком, созерцающим небо, ни согбенным пахарем на меже, а превратился в бродячего солеторговца, снующего по улицам с тихо звучащим призывом.
Выходить с солнцем, не останавливаться до заката.
С грузом соли весом более ста цзиней он выступал из Цзицзинь, миновал мелкие ручьи, преодолевал земляные холмы, шел дикими тропами. Днем палило солнце, пот заливал с головы до ног, пропитывая одежды и оставляя на спине белые соляные разводы; ночью приходилось ночевать в полуразрушенных храмах, под деревьями или под мостами, используя коромысло вместо подушки. Под аккомпанемент цикад и свист ветра он думал о горах и реках Поднебесной.
Его ноги, некогда нежные, теперь огрубели, покрылись трещинами и мозолями. Соломенные лапти стирались одна за другой, волдыри на подошвах накладывались слоями, и каждый шаг отзывался пронзительной болью. Но шаги его оставались твердыми, а спина — прямой.
В полдень того дня солнце пекло нещадно, раскалив землю добела и заставляя поникнуть всю растительность.
Цзян Цзыя остановился передохнуть под раскидистым старым вязом. Едва он опустил коромысло, как издалека донесся детский плач.
Подняв глаза, он увидел оборванную женщину, прижимавшую к себе исхудавшего до скелетоподобного состояния ребенка и сидевшую на придорожном камне, горько рыдая. Рядом стояла такая же истощенная девочка, которая робко держалась за подол матери и была слишком голодна, чтобы даже плакать.
Цзян Цзыя медленно подошел к ним.
— Матушка, отчего вы так горько плачете?
Женщина подняла голову и увидела худенького путника в дорожной пыли — солеторговца. В ее глазах блеснули слезы, и она захлебнулась рыданиями:
— Старец, мой… моего мужа в прошлом году забрали на строительство Террасы Лутай, там он и погиб. Дома зерна ни крошки, дети пухнут от голода, я уж и не знаю… совсем не знаю, куда податься.
Малыш на ее руках исхудал до того, что казался одними костями, губы его потрескались, а плач был едва слышен.
Сердце Цзян Цзыя тяжело ухнуло.
Терраса Лутай губила народ, люди жили в нищете и отчаянии. Он слышал об этом бесчисленное количество раз, но каждый раз, видя всё своими глазами, чувствовал, как тяжелый молот бьет ему в грудь.
Помолчав немного, он наклонился, открыл одно из ведер с солью и с помощью чистого листа дерева зачерпнул небольшой пакетик грубой соли, протянув его женщине.
— Матушка, возьмите эту соль.
Женщина опешила и принялась испуганно махать руками:
— Нет-нет, старец, ты ведь зарабатываете на жизнь тяжелым трудом, как я могу забрать твое добро.
— Берите, — голос Цзян Цзыя звучал мягко, но непреклонно. — Без соли в теле нет сил, а дети и вовсе не выдержат. Я пройду еще пару лишних лин, да и добуду еще.
Не слушая возражений, он вложил соль ей в руки.
Прижав к груди пакетик с солью, женщина залилась слезами и уже собиралась опуститься на колени, но Цзян Цзыя вовремя поддержал ее за локоть.
— Не нужно, — тихо сказал он. — Мы все скитальцы в этом мире страданий, раз встретились — значит, такова судьба. Горстка соли — сущий пустяк.
Девочка подняла на него личико и прошептала:
— Дедушка, вы хороший человек.
Цзян Цзыя смягчился душой.
Всю жизнь его честили проклятым вестником беды, никчемным отбросом и неудачником. Впервые кто-то назвал его хорошим человеком.
Он присел на корточки, ласково потрепал девочку по тусклым волосам и тихо произнес:
— Живите, растите большими. Как бы ни было трудно, настанет день, и все пройдет.
Женщина со слезами отвесила земной поклон и, прижимая к себе детей, зашагала прочь, то и дело оглядываясь.
Цзян Цзыя стоял под вязом, долго глядя вслед их хрупким силуэтам.
Еще через несколько дней пути Цзян Цзыя добрался до заставы.
То был важный стратегический узел на подступах к Чжаогэ, где несли строгую службу правительственные стражники, проверявшие каждого встречного на наличие контрабандной соли и обиравшие прохожих.
Двое облаченных в латы грозных воинов преградили дорогу с обнаженными мечами, и, заметив приближающегося Цзян Цзыя с коромыслом, их глаза хищно блеснули.
— Стой! — рявкнул один из них. — Что несешь?
Цзян Цзыя опустил ношу, сложил руки в поклоне и ответил без страха и раболепства:
— Господа офицеры, ваш покорный слуга везет грубую соль, чтобы заработать на кусок хлеба.
— Грубую соль? — стражник приподнял крышку ведра и усмехнулся. — Контрабанда! Аль не знаешь, что торговля незаконной солью карается по закону!
Цзян Цзыя спокойно ответил:
— Господа, государственная соль слишком дорога, простой народ не может ее позволить. У меня всего лишь скромный промысел, пытаюсь выжить.
— Выжить? — другой стражник выступил вперед и пнул край ведра, отчего несколько крупинок соли брызнули на землю. — Здесь мы решаем, кому жить! Хочешь пройти — оставляй половину соли да выкладывай пять монет за проход! Иначе заберем и товар, и тебя самого!
Цзян Цзыя глянул на рассыпанную по земле соль — плод его тяжелого труда, добытый потом и кровью, — и его брови едва заметно сошлись на переносице.
— Господа, у меня при себе всего три монеты, а если оставить половину соли, ее не удастся выгодно продать, и мне даже не хватит на пропитание для возвращения домой. Прошу вас проявить снисхождение и пропустить меня.
— Проявить снисхождение? — усмехнулся стражник, подскочил к Цзян Цзыя, схватил его за воротник и прошипел: — Старый хрен, ты совсем берега попутал? Живо плати, а не то переломаю ноги!
Цзян Цзыя не шелохнулся, его взгляд холодно скользнул по лицу воина.
Стражник от этого взгляда вдруг почувствовал необъяснимый страх, словно его пронзило нечто бездонное, и невольно разжал пальцы. Но мгновенно сообразив, что потерял лицо, замахнулся, намереваясь ударить.
— А ну прекратить!
Грозный оклик оборвал его замах.
Неподалеку от них средних лет мужчина в синем платье и шапочке, сопровождаемый двумя слугами, быстрыми шагами направлялся сюда. У него было бледное лицо и солидные манеры, совсем не похожие на деревенские.
Заметив новоприбывшего, стражники тотчас переменились в лице, убрали оружие и почтительно поклонились:
— Управляющий Ли!
Этот Управляющий Ли был известным в городе Чжаогэ торговцем тканями, что часто хаживал здешними путями, так что даже мелкие чиновники заставы выказывали ему уважение.
Управляющий Ли сперва бросил взгляд на рассыпанную соль, а затем окинул оценивающим взором самого Цзян Цзыя, одетого в лохмотья, но державшегося с необычайным достоинством, и слегка нахмурился:
— В чем дело? Среди бела дня притесняете старого солеторговца?
Стражники заискивающе заулыбались:
— Управляющий Ли, недоразумение, чистое недоразумение. Старик торгует нелегальной солью, мы лишь исполняем правила и допрашиваем его.
Управляющий Ли холодно фыркнул, больше не глядя на стражников, перевел взгляд на Цзян Цзыя и смягчил тон:
— Старец, вы в порядке?
Цзян Цзыя сложил руки в поклоне:
— Благодарю господина за помощь, со мной все в порядке.
http://bllate.org/book/19338/1891004
Готово:
