Однажды один юный небожитель из баловства опоздал на занятие, и все думали, что Цзян Цзыя проявит мягкосердечие и в худшем случае отделается пара упрёков. Но Цзян Цзыя неожиданно при всех поднял линейку для наказаний и сурово произнес: Военный закон превыше всего, здесь нет места ни близким, ни чужакам. Опоздав сегодня в Юйшюе, в будущем на поле боя ты упустишь момент для атаки и погубишь всё войско.
Он наказал провинившегося по закону, и лицо его было строгим, лишенным и тени личных чувств.
Тот небожитель со слезами снес наказание, а Лин Хуэй, не стерпев жалости, тихонько уговаривал: Старший брат, он просто заигрался, в следующий раз он не посмеет…
Цзян Цзыя покачал головой, и его голос звучал спокойно, но не допускал возражений: Милосердием войско не ведут, излишней добротой казну не управляют. Если я прощу его сегодня, это значит — погублю. Лишь суровость военного закона способна защитить бесчисленные жизни.
Однако после наказания Цзян Цзыя лично принес целебное средство, сам наложил его на раны юного небожителя и мягко сказал: Наказание — за нарушение приказа, а лекарство — из заботы о твоем теле. Запомни на будущее: в армии не бывает пустых слов, а приказы тяжелее гор.
Юный небожитель одновременно стыдился и преклонялся перед ним, рухнул на колени и поклонился: Ученик навек запомнит наставления старшего брата!
С той поры во всем лагере не нашлось ни единого человека, кто бы осмелился относиться к армейской дисциплине легкомысленно.
Лишь тогда Лин Хуэй по-настоящему осознал: «милосердие» старшего брата — это вовсе не слепая мягкотелость, а его «строгость» — вовсе не бессердечная жестокость. Лишь сочетание строгости с милосердием и милосердия со строгостью и есть истинный путь полководца.
Весь тридцатый год своей жизни Цзян Цзыя шел от рассуждений на бумаге к личному участию в битвах. Каждое умение он отрабатывал собственными руками; каждое правило соблюдал лично; каждую боль и тяготу прочувствовал на себе.
К концу года Юань-shi Тяньцзунь лично пожаловал на плац, чтобы понаблюдать, как тот выстраивает ряды, управляет колесницей, стреляет из лука, разбивает лагерь, ведет разведку и управляет войсками, и едва заметно кивнул:
— Ты теперь не просто практикующий Дао, ты — военачальник, пригодный для великих дел. Военное искусство проникло в твой костный мозг, став не просто буквами из книг, а плотью и кровью, самой сутью.
Цзян Цзыя отвесил земной поклон:
— Ученик не смеет забывать корни, всё это — ради спасения и умиротворения народа.
Юань-ши Тяньцзунь равнодушно произнес:
— В тридцать лет тело закалено; в тридцать один год пришло время совершенствовать разум и стратегию.
Если в тридцать лет он оттачивал тело — боевые приемы, тактику, мастерство и воинскую дисциплину, — то на тридцать первом году жизни Юань-ши Тяньцзунь велел ему отложить оружие, сесть в уединении для постижения Дао и сосредоточиться на стратегии, искусстве цзунхэн, дипломатии, сеянии раздора, нападении на умы, ведении тайной войны и дипломатических победах.
Война — это орудие убийства, к которому прибегают лишь в крайнем случае. — Юань-ши Тяньцзунь восседал на облачном ложе, а его взгляд уходил в самую даль. — Высшая стратегия — разгромить замыслы врага; на втором месте — разрушить его союзы; на третьем — разбить войско; и хуже всего — штурмовать города. Победить без боя — вот высшее мастерство полководца.
Цзян Цзыя опустил голову:
— Ученик запомнил.
То, чему ты учился прежде, было оружием в руках; отныне же тебе предстоит познать оружие в сердце. — Тяньцзунь взмахнул метелкой, и в его голосе зазвучал глубокий смысл. — Способность одним словом смутить враждебное государство, а одним планом усмирить Поднебесную стоит дороже ста тысяч храбрых воинов.
Цзян Цзыя вновь отвесил земной поклон:
— Благодаря наставлениям учителя у ученика словно пелена с глаз спала.
С той поры перед пещерой Цинсюань смолкли крики сражений и стук колесниц. Остались лишь одинокий светильник, один свиток и один человек, в тишине постигающий Дао.
Он больше не упражнялся в стрельбе из лука и езде на конях, но вглядывался в лик Поднебесной.
Юань-ши Тяньцзунь в мельчайших деталях раскрыл перед ним горные хребты и реки девяти областей, отношения между князьями, превратности сердец государей и сановников, а также старые обиды знатных родов. Дом Ся клонился к закату, дом Шан набирал силу; Дунъи, Сижун, Наньмань и Бэйди буйствовали на окраинах, западные земли погрузились в смуту, а в тени рождалась нечисть.
Цзян Цзыя сделал весь мир своей шахматной доской, а владетельных князей — фигурами, вновь и вновь мысленно разыгрывая партии раскладов Поднебесной.
Когда Лин Хуэй и Цин Юэ приходили в пещеру принести чаю и видели, как он целыми днями сидит неподвижно, не говоря ни слова, они невольно тревожились.
Лин Хуэй тихонько шептал:
— Старший брат целыми днями сидит вот так, разве ему не скучно? Раньше хоть можно было посмотреть, как он упражняется в стрельбе или правит колесницей, а теперь даже не шевелится.
Цин Юэ тихо отзывалась:
— Старший брат не бездельничает, он просчитывает Поднебесную. Учитель говорил, что настоящий военачальник строит планы в походном шатре, а побеждает за тысячу ли. Ему даже не нужно обнажать меч, а исход уже предрешен.
— Просчитывает Поднебесную… — Лин Хуэй чесал затылок. — Это куда труднее, чем рисовать талисманы.
Однажды Лин Хуэй, снедаемый любопытством, принес блюдо с духовными фруктами, осторожно поставил его на столик и спросил:
— Старший брат, о чем ты думаешь с утра до вечера? Поднебесная такая огромная, в ней столько стран, неужели ты можешь всех их просчитать?
Цзян Цзыя открыл глаза, в глубине его зрачков мелькнул скрытый блеск, он мягко улыбнулся и поманил мальчика к себе.
— Как бы ни была велика Поднебесная, она умещается в одном крошечном пространстве.
Лин Хуэй моргнул:
— В крошечном пространстве?
— В сердце. — Цзян Цзыя легко коснулся собственной груди. — Если сердце способно вместить небо, оно может просчитать небо; если сердце способно вместить Поднебесную, оно может просчитать Поднебесную.
— И что же старший брат просчитал?
Кончик пальца Цзян Цзыя легко коснулся бамбуковых планок на столе:
— Я просчитал, что смуты в Поднебесной происходят вовсе не от оружия и доспехов, а от человеческих сердец. Правитель не ведет себя как правитель, подданный — как подданный, простой народ — как народ, — вот оттого Поднебесная и погружается в хаос.
Он указал на карту царств:
— Посмотри на это государство и то: с виду они союзники, а на деле каждый вынашивает тайные замыслы; эти же из поколения в поколение враждуют меж собой, но в то же время страшатся одного и того же сильного врага. Если удастся посеять рознь между союзниками, сыграть на их давних обидах и заставить их сдерживать друг друга, можно ослабить их мощь, даже не сходя с места.
— Значит… значит, и воевать не придется? — у Лин Хуэя засияли глаза.
— Именно так, — кивнул Цзян Цзыя. — Нападение на замыслы и разрушение союзов — это и есть покорение врага без боя. Подорвать их волю с помощью стратегии, изолировать их силой дипломатии, заставить их государей и министров сомневаться друг в друге, посеять разлад между верхами и низамами, вызвать ропот простого народа — и тогда, какими бы мириадами ни исчислялись их войска и доспехи, они рухнут сами собой, без единого сражения.
Цин Юэ стояла рядом и, зачарованно слушая, не удержалась, шагнула вперед и спросила:
— Старший брат, а как же покорить человеческое сердце? Сердце спрятано глубоко в груди, как же его сокрушить?
Цзян Цзыя слегка улыбнулся:
— Сердце труднее всего уберечь и легче всего поразить. Тот, кто воюет с людьми, сначала сражает их сердца; тот, кто захватывает земли, сначала завоевывает людей.
Цин Юэ напряглась всем существом:
— Прошу старшего брата наставить меня.
— Относись к простому народу с человеколюбием, проводи мягкую налоговую политику, облегчай повинности, спасай погибающих и исцеляй раненых, — голос Цзян Цзыя был мягким, но в нем звучала тяжесть тысячи цзиней. — Для народа еда — это небеса, а мирная жизнь — залог бытия. Дай им выжить, дай им успокоение, и они отдадут тебе свои сердца. Стоит народным сердцам обратиться к тебе, и Поднебесная сама собой укротится.
— А как быть с вражеским войском?
— Проявляй к вражеским воинам милосердие и доверие, — медленно произнес Цзян Цзыя. — Сдающихся — не убивать, пленных — не унижать, бегущих — не преследовать, стариков и детей — не обижать. Воины вражеской армии — тоже люди, у них есть родители, жены и дети. Стоит им узнать, что сражаться — значит умереть, а сдаться — остаться в живых, боевой дух их сам собой рассеется, и они рухнут, словно глиняная стена от воды.
Цин Юэ словно озарило:
— Оказывается… самое мудрое военное искусство — не убивать людей, а давать им жизнь.
В глазах Цзян Цзыя мелькнуло одобрение:
— То, что ты постиг это, уже немало. Истинный путь войны — в том, чтобы остановить оружие и принести людям мир, а не в резнях и убийствах.
С той пор Цзян Цзыя всецело погрузился в постижение «Гражданской стратегии», «Военной стратегии», «Стратегии Дракона», «Стратегии Тигра», «Стратегии Леопарда» и «Стратегии Собаки». Он сплавил воедино всё, что познал за свою жизнь о Дао, о сердце, о войне и о стратегии, создав единую систему учения о войне — «Шесть секретных стратегий».
Лин Хуэй, растирая тушь, порой не удерживался от вопросов:
— Старший брат, что это за «Шесть секретных стратегий»? Звучит невероятно грозно.
Цзян Цзыя писал кистью и объяснял тихим голосом, с таким терпением, будто учил грамоте ребенка:
— Гражданская стратегия говорит об управлении государством, умиротворении народа и назначении мудрых чиновников. Как править государю, как помогать министрам и как успокоить народ — вот в чем корень.
Цин Юэ тут же подхватил:
— Прямо как говорил старший брат: тот, кто снискал сердца народа, получает Поднебесную.
— Верно, — кивнул Цзян Цзыя. — Военная стратегия учит сражаться замыслами и дипломатией, побеждать силой Дао, не прибегая к легкому использованию оружия, но сокрушая чужие войска.
— А Стратегия Дракона?
— Стратегия Дракона повествует о пути полководца и командовании всей армией. Тот, кто ведет за собой воинов, должен иметь непоколебимое сердце, ясный взор, принимать точные решения и добиваться неукоснительного исполнения приказов.
Лин Хуэй снова спросил:
— Стратегия Тигра, Стратегия Леопарда, Стратегия Собаки — судя по одним названиям, они внушают трепет.
Цзян Цзыя улыбнулся:
— Стратегия Тигра посвящена полевым сражениям в обороне и нападении, победе с помощью неожиданных маневров — она подобна тигру, срывающемуся с гор, чей натиск невозможно сдержать.
Стратегия Леопарда создана для преодоления труднопроходимой местности и гибкого реагирования на любые перемены — она подобна шустрому леопарду, перепрыгивающему через горные потоки, легко меняющемуся тысячами способов.
Стратегия Собаки учит обучению рядовых воинов, строгой воинской дисциплине, неукоснительному повиновению приказам, когда верхи и низы действуют как единое целое.
Лин Хуэй слушал во все глаза, переполненный благоговением:
— Старший брат все законы войны, управления государством, подбора людей и умиротворения народа записал в книгу?
Цзян Цзыя отложил кисть, глядя на шёлковые свитки на столе, и тихо произнес:
— Я не просто пишу книгу — я объединяю воедино Небесный Путь, человеческие сердца и законы войны. Хотелось бы верить, что люди грядущих поколений, прочтя эти «Шести секретных стратегий», смогут уменьшить число войн и умножить толику мира.
Добавьте в избранное, чтобы в любой момент продолжить чтение новеллы Первый великий учитель на все времена Цзян Цзыя.
Система военного искусства «Шести секретных стратегий» была завершена. Бамбуковые и шелковые свитки в пещере Цинсюань громоздились горами, а аромат туши, смешанный с запахом бессмертных трав, безмолвно настоялся в потоке времени. Прошло тридцать два года с тех пор, как Цзян Цзыя в тридцать один год постиг великое Дао победы над замыслами, разрушения союзов и триумфа без боя. Его характер стал еще более цельным и глубоким, в глубине глаз не осталось и следа острой стали, а лишь мягкая, подобная воде, и тяжелая, словно гора, невозмутимость. В мгновение ока сменились времена года, туман бессмертных несколько раз сгущался и рассеивался, и Цзян Цзыя исполнилось тридцать два года.
В этот день за пределами пещеры Цинсюань зазвучала неземная музыка, над входом повисли благоприятные облака. Юань-ши Тяньцзунь в лотосовой короне на голове, с метелкой в руке, в сопровождении двух юных небожителей, державших в руках два сокровища — одно золотое, другое черное, — медленно вошел внутрь. Лин Хуэй и Цин Юэ как раз растирали тушь и расстилали бумагу неподалеку; заметив появление Тяньцзуня, они тут же опустили руки и замерли в почтительном молчании, не смея издати ни звука.
Цзян Цзыя торопливо поднялся, поправил даосские одежды и почтительно пал ниц, совершая глубокий поклон:
— Ученик Цзян Цзыя приветствует Учителя.
Юань-ши Тяньцзунь сделал легкий жест рукой, поднимая его, а его голос звучал чисто, гармонично и внушительно:
— Цзыя, встань. Ты вступил в мою обитель Юйшюй, постиг чудесные силы, обучился Инь и Ян, познал военное искусство и создал «Шести секретных стратегий». Твое сердце Дао непоколебимо, а мастерство совершенно, ты — тот, кто более всех в обители Юйшюй способен принять на себя Небесную Волю.
Цзян Цзыя стоял с опущенной головой:
— Ученик обладает лишь ничтожными познаниями, и все это — лишь благодаря неустанным наставлениям Учителя, я не смею гордиться ни единой крупицей своих успехов.
Взгляд Юань-ши Тяньцзуня упал на него, казалось, он способен прозреть всю его земную карпу и уготованную миссию, и он медленно кивнул стоящим позади небожителям:
— Поднесите сокровища.
Небожители откликнулись и аккуратно положили на каменный стол два предмета. Один представлял собой золотящийся свиток на нефритовом валуке, густо покрытый печатью из извилистых знаков; другой — древнее орудие черного цвета с четкими члениками, источающее скрытое сияние и в то же время исполненное мощи, способной потрясти три мира.
В груди Цзян Цзыя шевельнулось волнение, но он не смел проявлять излишнюю вольность, а лишь почтительно ждал, склонив голову.
Юань-ши Тяньцзунь протянул руку и легко коснулся золотого свитка, произнеся тяжелым голосом:
— Это — Список Наделения Духов. В нем сокрыто великое Дао неба и земли, он определяет божественные уделы трех миров. С сотворения мира бессмертные, люди, демоны и духи имели свой порядок, но ныне правитель Великая Шан ди Чжоу из Шан сбился с праведного пути, нечисть возмущает двор, простой народ страдает от бедствий, и вскоре грядет великая кровавая смута бессмертных. Требуется заново определить божественные статусы в трех мирах и упорядочить вселенную.
Цзян Цзыя почувствовал, как сердце его дрогнуло:
— Учитель, столь великое сокровище… ученик…
— Тебе не от чего отказываться, — прервал его Юань-ши Тяньцзунь, и в его тоне прозвучала непреклонная тяжесть. — Ныне я лично вручаю тебе Список Наделения Духов. Когда ты спустишься с гор, чтобы поддержать истинного владыку, покарать ди Чжоу из Шан, принести народу мир и вернуть Поднебесной покой, ты от имени Неба проведешь церемонию Наделения Духов, рассудишь добро и зло в трех мирах, наградишь верные души и доблестные тени, накажешь злодеев и укротишь смутьянов, восстановив изначальный порядок неба и земли. Это — высшая миссия дворца Юйшюй, и это твое предназначение в этой жизни.
Цзян Цзыя вновь рухнул на колени, и слезы невольно смочили его воротник:
— Каков из себя ученик, чтобы нести столь тяжелое бремя трех миров! Пусть даже ученик разобьется в лепешку и обратится в прах, он не посрамит доверия Учителя и не подведет живые существа Поднебесной!
Юань-ши Тяньцзунь слегка кивнул и указал на черное орудие:
— Этот хлыст зовется Бич, Бьющий Богов. В нем ровно тридцать шесть члеников по числу небесных созвездий Тяньган. Наверху им можно карать истинных божеств трех миров, а внизу — усмирять нечисть и чудовищ смутных времен. Этот хлыст неразрывно связан со Списком Наделения Духов, он будет защищать твой путь и сокрушать злодеев. Никто, кроме избранного Небесной Волей, не сможет овладеть им. Забери его.
— Ученик повинуется! — Цзян Цзыя обеими руками принял Бич, Бьющий Богов, ощутив, как в ладонях разлилась теплая тяжесть. Мощный поток праведной энергии пронизал все его тело до самых костей. Он бережно спрятал Список Наделения Духов и Бич, Бьющий Богов, после чего снова совершил земной поклон.
Юань-ши Тяньцзунь смотрел на него, и выражение его лица становилось все более суровым, а тон — тяжелым:
— Цзыя, ты должен выслушать меня со вниманием. Сокровища и миссия тебе вручены, но обитель бессмертных Юйшюй — не место для вечного жилья. Пыльный мир людей — вот твоя истинная арена совершенствования.
Цзян Цзыя поднял голову:
— Прошу Учителя разъяснить, как именно надлежит поступить ученику?
— Тебе предстоит спуститься с гор, — каждое слово Юань-ши Тяньцзуня четко отпечатывалось в слухе. — Покинуть горы Куньлунь, покинуть дворец Юйшюй, ступить в бурлящий пыльный мир, пройти через сотни человеческих испытаний — лишь так можно стереть гордыню небожителя, укрепить сердце, познать страдания низов и осознать всю мерзость человеческих сердец. Только так ты сможешь достичь величия наставника императоров на все времена.
Лин Хуэй испуганно замер рядом, не выдержав, шагнул вперед и тихо спросил:
— Учитель Тяньцзунь, неужели старший брат спустится с гор? И… и вернется ли он? В мире людей так тяжело, старшего брата обидят.
Цин Юэ тоже торопливо добавила:
— Учитель, старший брат тридцать два года в муках постигал Дао во дворце Юйшюй, овладел всеми чудесными силами и военным искусством, зачем же отправляться в мир людей терпеть лишения?
Юань-ши Тяньцзунь посмотрел на двух юных небожителей и легко вздохнул:
— Вы еще слишком молоды и не понимаете великих законов Дао. Не познав зимней стужи, не оценишь тепло весны; не пройдя через страдания, не поймешь народные сердца. Если Цзыя навек останется в обители бессмертных, он навсегда останется лишь горным отшельником, но никогда не станет опорой Поднебесной. Сотни мирских невзгод — это не наказание, это путь к совершенству.
С этими словами Тяньцзунь снова перевел взгляд на Цзян Цзыя и с каждым словом ронял тяжелые напутствия:
— Цзыя, слушай внимательно. Спустившись с гор, ты познаешь нищету, унижения, голод и холод, разлуку, насмешки, предательство, одиночество, нужду, неудачи и удары судьбы… Все горести человеческого мира тебе предстоит испытать лично. Ты дойдешь до полной нищеты, на тебя будут смотреть с презрением, ты останешься в старости без присмотра, проведешь впустую половину жизни, и не найдется никого, кто поверил бы в твои таланты или почитал твое мастерство Дао.
В груди Цзян Цзыя холодно сжалось, но он твердо ответил:
— Ученик не страшится.
— Не говори легкомысленно о том, что не страшишься, — голос Юань-ши Тяньцзуня был исполнен тяжести. — Мирская смута тяжелее всего испытывает сердце Дао. Жить в роскоши легко, а вынести череду пустых чаш — трудно; принимать похвалы толпы легко, а остаться в одиночестве и презрении — трудно. Я хочу, чтобы ты увидел человеческий мир с самых низов, чтобы сохранил сердце Дао в глубочайшей нужде, чтобы не утратил человеколюбия под жесточайшими унижениями и не забыл свою миссию в абсолютном одиночестве.
Цин Юэ не удержался от вопроса:
— Учитель, а как долго старшему брату придется терпеть лишения в мире людей?
— Время течет своим чередом, и сроки не нам определять, — изрек Юань-ши Тяньцзунь. — До тех пор, пока на свете не появится истинный государь, пока не снизойдет Небесная Воля, его испытания не завершатся, и заслуги не будут обретены.
Цзян Цзыя глубоко вздохнул, его взгляд стал твердым, как скала, и он вновь совершил великий поклон перед Юань-ши Тяньцзунем, трижды падая ниц и девять раз ударяясь лбом о землю:
— Ученик Цзян Цзыя навек запомнит наставления Учителя. Какими бы ни были нищета и унижения в мире людей, сколь бы тяжки ни были нужда и одиночество, ученик сохранит сердце Дао, пронесет сквозь годы человеколюбие и не забудет корень спасения и умиротворения народа, не забудет долг перед Небом по Наделению Духов. Пусть даже впереди лежат горы ножей и моря огня, пусть даже это пучина мирских страданий — ученик не дрогнет и не отступит ни на шаг!
Юань-ши Тяньцзунь слегка кивнул, и в его глазах промелькнула искра одобрения:
— Хорошо. Раз ты принял твердое решение, собирай котомку и отправляйся вниз в этот же день. Помни в сердце заветы школы Юйшюй; не преступай человеческую справедливость и мораль. В день, когда твой труд завершится, ты сам вернешься в обитель бессмертных и обретешь высшее Дао.
— Ученик… прощается с Учителем.
Голос Цзян Цзыя сорвался на рыдания, он снова тяжело поклонился, и его лоб долго касался земли, прежде чем он поднялся.
Лин Хуэй уже давно выплакал все глаза, ухватившись за рукав Цзян Цзыя, и всхлипывал:
— Старший брат, когда спустишься с гор, береги себя, не голодай, не позволяй никому обижать тебя… Мы будем ждать твоего возвращения во дворце Юйшюй, обязательно будем ждать.
Цин Юэ тоже утирал слёзы, протягивая заранее заготовленный узелок с духовными плодами и сухим пайком:
— Старший брат, мы приготовили это для тебя в дорогу. В мире людей нет чистых родников и бессмертных плодов дворца Юйшюй, береги свое здоровье.
Цзян Цзыя протянул руку и потрепал обоих мальчишек по головам. Его голос звучал мягко, но в нем слышалась невыносимая тоска:
— Лин Хуэй, Цин Юэ, усердно постигайте Дао, слушайтесь Учителя и берегите пещеру Цинсюань. Старший брат в мире людей непременно пойдет праведным путем и совершит праведные дела, чтобы не посрамить вас, провожающих меня сегодня.
Лин Хуэй сквозь слезы спросил:
— Старший брат, а люди в человеческом мире очень злые? Они станут тебя обижать?
Цзян Цзыя легонько улыбнулся, и в его глазах плескалось безграничное мягкое тепло:
— В мире людей есть и зло, и добро. Там есть страдающий простой народ и добрые обычные люди. Я спускаюсь с гор вовсе не для того, чтобы терпеть обиды, а чтобы спасти их. Точно так же, как говорил Учитель: остановить оружие — вот истинное воинское искусство, а принести народу мир — путь Дао.
Цин Юэ со слезами в голосе вымолвил:
— Старший брат, ты обязательно помни нас, помни дворец Юйшюй. Мы будем каждый день ждать твоего возвращения у входа в пещеру.
— Я буду помнить, — кивнул Цзян Цзыя, и в его глазах блестели слезы при мягкой улыбке. — Облака дворца Юйшюй, светильник пещеры Цинсюань, наставления Учителя и ваша забота — я не забуду этого до конца своих дней.
Он бросил прощальный взгляд на Юань-ши Тяньцзуня, восседающего на облачном ложе, в последний раз низко поклонился и, не оборачиваясь больше, крепко сжав в одной руке Бич, Бьющий Богов, а в другой пряча Список Наделения Духов, шагнул за пределы пещеры Цинсюань.
Цзян Цзыя в простых холщовых одеждах, с заплечным мешком за спиной, одной рукой прижимал к груди Список Наделения Духов, а в другой сжимал спрятанный в рукаве Бич, Бьющий Богов. Тот хлыст не излучал чудесного света и не являл никакой мощи, выглядя лишь куском обыкновенного черного дерева, но в его ладони он казался тяжелее горы Тай, беспрестанно напоминая о возложенном на плечи предначертании Небесной Воли.
Стоило лишь раз ступить в пыльный мир, как вместо дыхания бессмертия и духовной чистоты на него пахнули шум колесниц, галдящая толпа и неотступный запах роскоши, переплетенный с жестокостью.
Чем дальше он шел, тем выше становились здания, тем теснее жались друг к другу дома. На широких уличах повозки неслись нескончаемым потоком, словно драконы, рябились разноцветные шелка, со всех сторон доносились зазывающие крики торговцев, а из многоэтажных винных домов и чайных лавок доносились переливы струнных инструментов и мелодичные песни. Певички улыбались словно цветы, знатные сынки разъезжали по длинным улицам на конях, слуги расчищали им путь окриками, а простой народ в панике шарахался в стороны, и стоило кому-то замешкаться хотя бы на миг, как на спину обрушивались удары плетей и палок.
Это была Чжаогэ, столица Великой Шан.
Сердце Поднебесной, место, куда стекались все царства. Сейчас оно казалось цветущим и благополучным, словно разогретое на огне масло, но Цзян Цзыя единым взглядом разглядел горы белых костей и тяжелые тучи обиды, скрывавшиеся под этим показным великолепием.
В переулках и на углах улиц то и дело попадались изможденные до синевы беженцы, тяжело дышавшие у стен; возле городских ворот рядом с правительственными объявлениями висели свитки с перечнями жестоких поборов и налогов — каждый пункт, каждая строчка придавливали народ так, что вздохнуть было нельзя. Вдали взмывали в небеса высокие дворцовые стены, многоярусные терема уходили в самые облака — это был зачаток террасы Лутай, где Чжоу-ван и Дацзи пировали дни и ночи напролет, а бесчисленные рабочие под ударами плетей таскали бревна и камни, и издалека до них доносились едва слышные стоны.
Цзян Цзыя замер на перекрестке и долго стоял молча.
Заготовленные Лин Хуэем и Цин Юэ перед уходом духовные фрукты были давно припрятаны — ему было жалко их есть, ведь в них таилось последнее тепло дворца Юйшюй. Сейчас в животе урчало от голода, а при нем оставалось лишь несколько крошечных медных монет, которых не хватило бы даже на лепешку из грубой муки. Подняв глаза, он заметил дымящийся лоток лапши, за которым сгорбленный старик лет шестидесяти усердно месил тесто.
Цзян Цзыя неспешно подошел и почтительно сложил руки:
— Уважаемый старец.
Старик поднял голову и, заметив, что на незнакомце хоть и простая холщовая одежда, но держится он уверенно, а в глазах его светится редкое для простолюдина спокойствие, отложил скалку и вежливо произнес:
— Гость издалека? Желаете отведать лапши?
— Именно так, — слегка кивнул Цзян Цзыя. — Вот только карманы мои пусты, и при мне нет ни единой монеты. Осмелюсь спросить, позволите ли вы мне присесть здесь на мгновение и испить пиалу холодной воды?
Старик окинул его взглядом и, видя, что при простой одежде тот ведет себя вежливо и совсем не похож на разбойника, улыбнулся:
— Какая мелочь — холодная вода! Садитесь, гость дорогой, лавка у меня маленькая, но холодной воды для путников всегда вдоволь.
С этими словами он взял грубую глиняную пиалу, зачерпнул холодной воды и протянул ее.
Цзян Цзыя принял пиалу обеими руками, склонил голову и сделал глоток. Вода оказалась мутноватой, с отчетливым привкусом глины, и до прохладной сладости духовных родников обители Юйшюй ей было далеко. Однако он пил с удивительной сосредоточенностью, осушил ее до дна, аккуратно поставил пиалу на стол и снова сложил руки:
— Благодарю вас, старец.
— Пустяки, — старик вновь принялся месить тесто и тяжело вздохнул. — Судя по вашему благородному виду, вы не похожи на бродягу, привычного к лишениям. Как же вы докатились до того, что в карманах не осталось ни гроша?
Цзян Цзыя слабо улыбнулся:
— С юных лет читал книги, немного постиг военное искусство и науку управления государством. Услышав о процветании столичного города, я отправился сюда в надежде отыскать путь к служению родине, но дорога оказалась долгой, дорожные деньги исчерпались, и я предстал перед вами в таком виде.
— Эх! — услышав это, старик тяжело вздохнул, и руки его заходили с еще большим усердием. — Служить родине? Боюсь, гость дорогой, вы ошиблись и временем, и местом!
Сердце Цзян Цзыя дрогнуло, и он тихо спросил:
— К чему вы клоните, старец? Ныне Великая Шан наслаждается миром и процветанием, все страны склоняют головы перед ней, а столица и вовсе кипит богатством, с чего бы мне ошибиться местом?
— Мир и процветание? — старик огляделся по сторонам, понизил голос, а лицо его наполнилось горькой скорбью. — Вы человек приезжий и не ведаете, что творится внутри Чжаогэ. С виду все и впрямь процветает, да только всё это выжато из пота и крови нашего простого народа! Нынешний великий ван в былые годы тоже ходил в походы на юг и на север, внушая страх западным землям, но в последние годы он попал под влияние злой наблицы, приблизил к себе подлых любимчиков, возводит террасу Лутай, отстраивает нефритовые палаты, обирает народ непосильными поборами и казнит людей жестокими пытками…
На этих словах его голос слегка задрожал:
— Те изможденные люди на улицах — у каждого из них крепких мужчин забрали на каторжные работы, поля заброшены, жены и дети разлучены…
http://bllate.org/book/19338/1890998
Готово:
