Даже если под землёй ещё какое-то время будет расходоваться энергия и особой угрозы не чувствовалось, за дело следовало браться немедленно: старик привил ему настоящую навязчивую идею.
Однако последние несколько дней бушевала метель, температура сильно упала, так что выходить на улицу было не лучшей идеей — куда лучше отсидеться дома.
Лу Чэн обошел вниманием бурную реакцию молодого человека, вошел с рыбой в руках, оставил остальную поклажу на месте и вышел, чтобы бросить рыбу на кухне.
Гу Чанъань с самого начала не услышал никакой лжи, он глубоко вздохнул, лицо его разгладилось, а по спине чуть не пробежал холодный пот.
— Хочешь узнать, в чём дело, но не спрашиваешь. И чего ты тут сам с собой изводишься?
Услышав голос у порога, Гу Чанъань то бледнел, то темнел лицом. Он снова забился в кресло-качалку и, лениво притворившись дурачком, спросил:
— С кем это ты там разговаривал?
Лу Чэн только что вымыл руки, с его пальцев ещё капала вода. Достав платок, он принялся неторопливо вытирать их, тщательно прорабатывая каждый четкий и длинный сустав:
— Умный человек притворяется дураком. Но если делать это слишком часто, поумнеть уже не получится.
Гу Чанъань посчитал голос над головой слишком надоедливым:
— Ты не мог бы заткнуться?
Лу Чэн пропустил тревогу юноши мимо ушей:
— Ты очень о нём заботишься.
Гу Чанъань закинул руки за голову, подложив их под затылок:
— Ещё бы, он мой единственный брат.
Лу Чэн чуть замедлил движение платка:
— Брат?
Гу Чанъань уловил нотки в его голосе и приоткрыл один глаз, разглядывая мужчину через узкую щелочку:
— Разве перед тем, как приехать сюда, ты не изучил меня и всех, кто меня окружает?
Лу Чэн одарил его изящной и очаровательной улыбкой:
— Я изучал только тебя.
Гу Чанъань фальшиво хохотнул пару раз:
— Надо же, какая для меня честь?
Лу Чэн продолжил вытирать руки:
— Можешь понимать это именно так.
Гу Чанъань закатил глаза.
В гостиной на мгновение воцарилась тишина, а затем раздался голос Лу Чэна:
— Гу Чанъань, ты никогда не просил кого-нибудь погадать тебе на судьбу?
На этом всё и закончилось.
Веки Гу Чанъаня слегка дрогнули. Гадал? Старик гадал, бабушка гадала, и результаты были примерно одинаковыми: судьба у него плохая, та самая легендарная полоса препятствий. Даже если грядущую великую беду удастся пережить, позади останутся другие несчастья, и все они связаны с теми, кто рядом.
Впрочем, последующие испытания его жизни не отнимут — он встретит так называемого предначертанного человека, который поможет обратить беды в удачу.
По словам старика, Гу Чанъань родился мёртвым, и чудом оставшись в живых, на все вопросы получал один и тот же ответ: это цена за изменение судьбы. Впрочем, сделка оказалась вполне выгодной, иначе ему вообще не довелось бы увидеть этот мир.
Хотя этот мир был до умопомрачения скучен.
Ужин Гу Чанъань готовить не стал — лёг в постель.
У Дабин стоял перед кроватью, молча, с окаменевшим лицом — казалось, он пришёл проводить его в последний путь.
Гу Чанъань громко зашелся кашлем, так что в горле запершило, а лоб покрылся испариной:
— Кхе… Дабин… ты…
У Дабин торопливо согнулся в спине, подставив ухо ближе.
Гу Чанъань перевёл дыхание, выдохнув обжигающий воздух:
— Я ещё не умер, и завещания у меня нет, кхе-кхе!
У Дабин: «…»
Прислонившийся к косяку Лу Чэн равнодушно бросил:
— Я же говорил, с ним всё в порядке. Теперь-то хоть поверишь?
У Дабин смущенно поскрёб щеку:
— Ну… Чанъань, я сегодня с тобой…
Не успел он договорить, как его лицо резко переменилось — будто прямо перед ним появилось что-то, не позволяющее продолжать.
— Чанъань, я пойду спать. Если станет плохо — зови, и Лу Чэн тоже, мы оба услышим.
Сказав это, У Дабин торопливо вышел.
В глазах Гу Чанъаня мелькнул тёмный отблеск. Изначально У Дабин собирался остаться ночевать в его комнате, чтобы ночью было удобнее ухаживать за ним, но из-за какой-то непреодолимой причины резко сменил тему.
Пока он ничего не замечал, в эту комнату проникло что-то постороннее.
Или, вернее сказать, оно неотступно следовало за У Дабином.
Гу Чанъань окликнул собиравшегося уходить мужчину и прямо спросил:
— Ты видел?
Лу Чэн ничуть не удивился:
— Мм.
Гу Чанъань поджал губы и больше не стал расспрашивать, решив дождаться, пока У Дабин сам во всём разберётся и честно расскажет ему правду.
Лу Чэн прекрасно понимал, почему юноша не допытывается — это была его гордость.
Когда у твоего собственного брата какие-то проблемы, а ты, будучи главным лицом, узнаешь об этом со слов постороннего — это казалось несколько нелепым, не говоря уже о том, что… нельзя давать этому чужаку повода для насмешек.
Лу Чэн вошёл в комнату, остановился у кровати и свысока посмотрел на охваченного болезненной бледностью юношу:
— Твой единственный брат что-то от тебя скрывает, причём делает это намеренно. Каково тебе?
Гу Чанъань небрежно бросил:
— Ничего особенного. Рано или поздно этот день настал бы. Он — отдельная личность, у него своя жизнь.
Лу Чэн усмехнулся:
— На самом деле ты думаешь совсем иначе. Ты разочарован.
Гу Чанъань внезапно приподнял веки, и взгляд его стал ледяным.
Лу Чэн наклонился, поправил одеяло и дружелюбным, но увесистым жестом дважды похлопал его по плечу:
— Спокойной ночи, сладких снов.
Самое сокровенное место в душе Гу Чанъаня оказалось выставлено на показ, что вызвало у него не только сильнейшее раздражение, но и испуг — словно его, подобно рыбе, распороли от головы до хвоста.
И впрямь, как и сказал Лу Чэн, Гу Чанъань был разочарован. После стольких попыток выведать правду и стольких предоставленных шансов, когда У Дабин всё равно не собирался ничем с ним делиться, семена этого разочарования проросли в его сердце, дав побег, который уже невозможно было игнорировать.
Что же такое произошло на улице и что он принёс оттуда…
Ещё при жизни старик говорил Гу Чанъаню, что простодушие У Дабина — это одновременно и благословение, и проклятие.
Гу Чанъань прикрыл глаза. Ладно, будь что будет, шаг за шагом. Кто знает, когда он сам загнётся — вечно защищать У Дабина он не сможет, тому придётся полагаться на себя.
Людям свойственно взрослеть.
Гу Чанъань пролежал два дня, все эти два дня шёл снег. На третий день выглянуло солнце, и сугробы под лучами тепла заиграли разноцветными красками.
Из двора донеслись глухие удары. От этого звука у Гу Чанъаня сердце заколотилось как безумное. Он пару раз крикнул в окно, но не дождавшись ответа, решил просто надеть тёплую одежду и выйти, прихватив с собой грелку.
Во дворе снег лежал разрозненными кусками, а сверху продолжали падать хлопья.
У Дабин орудовал лопатой на крыше, сбрасывая весь снег во двор, а Лу Чэн расчищал проход у ворот. Они работали в паре, и со стороны это выглядело на редкость слаженно.
Оценив позу, с которой мужчина держал лопату, Гу Чанъань сразу понял, что тот новичок:
— Никогда тяжёлой работой не занимался?
Лу Чэн был в свитере, рукава закатаны до запястий, обнажая крепкие мускулы цвета загара. Услышав это, он бросил на юношу выразительный взгляд и швырнул лопату снега.
Гу Чанъань угадал: тот действительно никогда в жизни не занимался тяжёлым физическим трудом. Впервые.
С тех пор как он здесь появился, многое происходило впервые: впервые делить постель с кем-то, впервые сидеть за одним столом и есть настолько скромную пищу, что её всё же удавалось проглотить.
Пока что эти нарушающие правила «первые разы» не принесли ему соразмерной ценности, но он надеялся на продолжение.
Гу Чанъань зачерпнул горсть снега прямо с земли, скатал плотный ком и швырнул его в старую софору.
Ветки яростно затряслись, осыпав снежной пылью стоявшего под деревом Лу Чэна, который мгновенно превратился в седого старичка. Взгляд, которым он одарил обидчика, был холоднее льда, а лицо приобрело предельно мрачное выражение.
— Гу… Чан… Ань.
Гу Чанъань поковырял в ухе, ни капли не испугавшись гнева мужчины. На самом деле, он и сам не понял, на какое мгновение ему в голову пришла эта идиотская мысль подразнить его, хотя он и осознавал всю глупость выходки.
Дразнить, дурачиться — всё это свойственно друзьям, но разве они друзья? В глазах Гу Чанъаня на секунду мелькнуло замешательство.
У Дабин на крыше испугался до смерти от излучаемой Лу Чэном жуткой ауры и поспешил сгладить углов, но язык у него был подвешен плохо, он заикался и нёс какую-то чушь, от которой толку не было.
Лу Чэну хотелось подвесить Гу Чанъаня за ноги и отлупить так, чтобы тот молил о пощаде со слезами на глазах, но он лишь прищурился и невозмутимо продолжил швырять снег.
Эта с сцена полностью перевернула представление У Дабина о Лу Чэне — он решил, что у того поистине ангельское терпение и доброе сердце, совсем как у самого Чанъаня.
Узнай Лу Чэн о такой оценке, он бы наверняка пришёл в восторг: его актёрское мастерство достигло абсолютного совершенства.
Нагревшись на солнышке, Гу Чанъань натянул резиновые сапоги и вышел помогать.
Ветра почти не было. Он встал там, куда падали лучи солнца, и от его болезненной бледности веяло какой-то прозрачностью, создавая иллюзию, будто он вот-вот вознесётся на небеса.
Лу Чэн бросил на него ещё один выразительный взгляд, словно говоря: «Ты выглядишь как доходяга, которого сдунет любым порывом ветра, куда тебе лезть?»
Гу Чанъань вонзил лопату в сугроб, зачерпнул целую кучу и швырнул её прямо над головой Лу Чэна, расплывшись в виноватой улыбке:
— Прости, рука дрогнула.
Лу Чэн смахнул с лица снежную крошку и уже собирался высказать всё, что думает, как вдруг ему на голову шмякнулся плотный ком снега, рассыпавшись за воротник.
С крыши донёсся встревоженный и растерянный голос У Дабина:
— Чанъань, ты как? Я случайно не туда бросил.
Гу Чанъань: «…»
Лу Чэн процедил сквозь тонкие губы:
— Сам напросился.
— Жить надоело? — Гу Чанъань поднял голову, холод на его лице испарился, сменившись на отцовско-снисходительную улыбку, адресованную У Дабину: — Всё в порядке, продолжай работать.
Только после этого У Дабин со спокойной совестью вернулся к делам.
Снег забился за шиворот. Гу Чанъань передернул плечами и опустил голову, вытряхивая снежинки из волос.
Его белые, лишенные всякого намека на кровь пальцы то и дело скользили по прядям чёрных волос, сквозь тонкую кожу просвечивали синеватые вены. Вид у него был болезненный, словно у цветка, лишённого питательных веществ. Лу Чэн скривился: «И чего я тут переживаю, я ему не папаша».
Заметив это, Гу Чанъань раздражённо зыркнул на него:
— Чего уставился?
«Этот сопляк и впрямь напрашивается на порку, — подумал Лу Чэн. — Доброты не помнит, помнит только зло, и понятия не имеет, как подобает относиться к своему благодетелю».
Ближе к полудню заявился некто по имени Ван Дафу, у которого с Гу Чанъанем были давние приятельские отношения и который пользовался его благосклонностью.
Ван Дафу пришёл не с пустыми руками: он притащил с десяток диких угрей, расхваливая их как отборный деликатес, пригодный и для наваристого супа, и для жарки.
Гу Чанъань улыбнулся:
— Спасибо.
Ван Дафу вальяжно ввалился в комнату, зачерпнул пригоршню семечек из стоявшей на столе вазы и защелкал их на ходу:
— Братишка, ну и обстановка у тебя — сплошная убогость! Я ведь ещё в прошлом году говорил тебе сделать ремонт, а ты всё тянешь, и картина та же.
Он сплюнул шелуху:
— Не жалей денег, деньги для того и нужны, чтобы их тратить. Я не хвастаюсь, но в этом году я срубил пять миллионов.
Услышав это, из стоявшего рядом пластикового ведра раздался голос самого Ван Дафу:
— Чашка простого чая стоит не меньше двух-трех тысяч.
— …
Вероятно, незадолго до визита он успел знатно похвастаться перед кем-то, и всё это теперь застряло в брюхах у угрей.
Ван Дафу щёлкал семечки с мастерством профессионала: громкий щелчок, ловкое движение языка — ядрышко во рту, шелуха на полу. Он закрутил головой:
— Братишка, почему у тебя в доме даже намёка на женское присутствие нет? Как ты собираешься так жить?
Гу Чанъань приподнял бровь:
— А почему нет?
Ван Дафу цыкнул языком:
— Эх, братишка, в твоем положении это опасно. Послушай меня: мужчина и женщина — они ведь как… как глина с водой, должны смешаться воедино, только тогда жизнь заиграет красками, ты же понимаешь.
Гу Чанъань пожал плечами:
— У меня нет ни денег, ни времени.
— С другой стороны, верно, одному смазливого лица мало, я на собственном опыте убедился, — вещал Ван Дафу. — Как только у меня появились деньги, за мной толпами бегали бабы.
Из ведра снова донесся его голос:
— Хватило бы на целую усиленную роту.
Гу Чанъань прижал курок к губам, тихо кашлянув.
— Та же деваха, моя бывшая, она же моя первая любовь — братишка, ты её видел, — даже не смотрит на то, чего сама стоит, — усмехнулся Ван Дафу. — На днях опять хотела со мной сойтись.
Из брюха угря последовал его же напыщенный голос:
— Мечтай! Даже на колени передо мной упади — всё равно не соглашусь!
Это «выступление» оказалось настолько комичным, что Гу Чанъань не удержался и фыркнул.
Ван Дафу опешил:
— Братишка, ты чего смеешься?
Гу Чанъань поправил очки на переносице и нёс околесицу:
— Вспомнил одно старое происшествие.
У Ван Дафу загорелись глаза, он даже забросил семечки и подался вперёд со своими дредами:
— Какое ещё происшествие? Братишка, неужели вспомнил свою первую любовь?
Гу Чанъань отказался продолжать этот лишённый всякого смысла сериал.
В этот момент Лу Чэн подошёл с любопытным видом:
— Какая ещё первая любовь?
Сначала Ван Дафу вежливо поздоровался, сказав «привет», а затем с серьезным видом произнес:
— Видишь ли, братишка как раз собирался рассказать о своей первой любви.
Закоренелый холостяк Гу Чанъань: «…»
«Пойду-ка поищу в интернете какой-нибудь любовный роман».
29. Глава 29
Проводив Ван Дафу, Гу Чанъань поддался порыву и нашёл в сети новеллу в стиле «прокачки», где главный герой, будучи никчемным слабаком, постепенно поднимался с низов и крушил врагов направо и налево. Пролистав пару страниц, он почувствовал, что глаза заболели — буквы оказались слишком мелкими, всматриваться было тяжело.
Личунь как-то упоминала сайт с мангой — то ли Кабу, то ли Бука. Гу Чанъань поискал его, скачал приложение на телефон и выяснил, что манга воспринимается куда легче: там и картинки, и текст.
Во время обеда он, не отрываясь от телефона, уплетал еду палочками и с головой ушёл в чтение.
У Дабин переживал, что Чанъань вот-вот ткнет палочки себе в нос, но Лу Чэн по этому поводу не волновался — тот всё же не был настолько тупицей. Он поинтересовался:
— Что читаешь?
Гу Чанъань даже не поднял глаз:
— Мангу.
Лу Чэн проглотил кусок:
— Какую мангу?
Гу Чанъань запихнул в рот рис и невнятно пробормотал:
— Хорошую.
Лу Чэн: «…»
Заметив неладное в атмосфере за столом, У Дабин поспешил сменить тему:
— Господин Лу, поешьте угря.
Лу Чэн остановил его руку с палочками:
— Мне не нравится запах лука-порея.
— Тогда в следующий раз приготовлю по-другому, — серьёзно уточнил У Дабин. — У господина Лу есть ещё какие-то пожелания?
Лу Чэн с видимым трудом подцепил крошечный кусочек угря и отправил в рот, поморщившись:
— Чесночно-имбирный аромат раскрыт слабо, надо было сначала обжарить на раскаленном масле.
— Хорошо, я запомнил.
В черных глазах У Дабина читалось чистое ожидание, он напоминал школьника, слушающего объяснения учителя.
Лу Чэн неторопливо пережевывал пищу:
— Время приготовления выбрано неверно, угорь пережарен, текстура жестковата, а свежий аромат так и не раскрылся.
У Дабин восхищённо протянул:
— Господин Лу, вы просто мастер.
Сидевший напротив Гу Чанъань неспешно вставил:
— И то верно, мастер. Настоящий мастер по части пожрать.
Лицо Лу Чэна слегка дёргнулось.
Дойдя до последней главы, Гу Чанъань закрыл её, вернулся на главную страницу в поисках чего-нибудь новенького и заметил приметную картинку: на ней один высокий парень сжимал горло парню пониже, целуя синяк в уголке его губ.
Непонятно почему палец Гу Чанъаня, уже начавший свайпать дальше, вернулся назад, и он ткнул в обложку.
На первой иллюстрации всё те же двое: высокий стоит, а низкий в свободной одежде сидит перед ним на корточках, словно ручная собачка.
Глаза режет.
— Занятно.
Голос раздался прямо над ухом, сопровождаемый влажным теплом. Кожа в месте прикосновения тут же покрылась мурашками, и Гу Чанъань швырнул телефон на стол, резко отпрянув от мужчины.
Неизвестно, когда именно Лу Чэн подошёл. Он поднял телефон и начал листать вниз, не выказывая ни малейшего отвращения или неприязни — напротив, в нём сквозило воодушевление первооткрывателя.
Не выдержав, Гу Чанъань взял свою пиалу и пересел к У Дабину.
Услышав, как Лу Чэн произносит две английские буквы, У Дабин недоверчиво спросил:
— BL? Это что ещё такое?
Гу Чанъань с серьезным лицом затянул чушь:
— Это сокращение от пиньиня слова «племя» — БЛ, BuLuo, племя.
У Дабин поверил.
Лу Чэн невольно приподнял веки, взглянув на юношу с интересом.
Гу Чанъань ничего не сказал вслух, но глаза за линзами очков угрожающе сузились: попробуй только испортить парня.
— На самом деле BL — это…
Не успел Лу Чэн договорить, как в рот ему прилетел говяжий фрикадель. Невозмутимо загнав её языком внутрь, он с полуулыбкой посмотрел на юношу:
— Чанъань сам решил меня покормить?
Гу Чанъань мысленно хмыкнул: «Ешь давай».
У Дабин растерянно переводил взгляд с Чанъаня на Лу Чэна: их отношения казались странными — то они ладят, то грызутся.
К вечеру снова повалил снег, кружась хлопьями всю ночь.
На следующее утро крыши, дворы и пороги домов во всех дворах покрылись серебряной белизной, а в тех местах снаружи, где снег не убирали, образовались глубокие сугробы: стоило шагнуть туда, как нога увязала по колено.
В этом году погода выдалась на редкость причудливой. Сначала люди оживленно болтали о том, не настал ли конец света.
Но постепенно все привыкли: холодно — надевай одежду потеплее. Едва началась глубокая осень, как все уже достали из сундуков ватники и стали приспосабливаться к внезапно нагрянувшему ледяному миру.
Взрослые страшно злились: после снегопада всё покрывалось ледяной коркой, передвигаться по делам было неудобно.
Дети же не знали забот: в их головах роились лишь мысли о снежках и снеговиках. С раскрасневшимися от мороза щеками, они вовсе не чувствовали холода, пылая энергией и не желая возвращаться домой до самого темна.
Если погода портилась чуть сильнее, в школе объявляли выходной — до чего же благодать, от которой можно улыбнуться во сне!
Из-за непрекращающихся последние дни метелей в начальной школе объявили трехдневные каникулы.
На Южной дороге Тунлиня из одного дома доносились крики и плач: маленькая девочка требовала слепить снеговика, а родители не разрешали, и она закатила истерику.
Улучив момент, девочка ускользнула из дома. На ней был длинный красный ватник, из-за которого издалека она походила на праздничную хлопушку. На ногах красовались полуновые дутики, и она бежала всю дорогу, радостно повизгивая.
Здесь существовало поверье: нельзя лепить снеговиков прямо у входной двери — это к несчастью. Обычно их мастерили за домом, у дороги или в роще, стараясь не ставить лицом к чужим парадным.
Девочка носилась по снегу, дурачилась, колотила попавшиеся на пути снеговики прутиком, а иногда хулиганила — с размаху пинала их по головам.
Добравшись до одного из снеговиков, она попыталась свалить его, но тот устоял. Отбежав подальше, она зацокала короткими ножками, с разбега врезалась в сугроб и изо всех сил толкнула его двумя обмороженными ручонками.
Тело снеговика качнулось, и венчавшая его голова отлетела в сторону.
Девочка даже не взглянула на неё, пнула голову ногой и, прыгая от восторга, побежала искать следующую жертву.
Вскоре мимо проходил мужчина и заметил, что все снеговики разрушены, включая тот, что они лепили накануне вечером вместе с семьей. Он обреченно покачал головой: наверняка проделки какого-то непослушного ребёнка.
Мужчина машинально поднял с земли голову снеговика и водрузил её на место. Собрав ещё парочку, он уткнулся в телефон, отвечая на сообщение от друга в WeChat, и шагая в задумчивости, наступил на что-то твердое, чуть не упав.
Опустив голову, он понял, что это была чужая голова снеговика.
Взгляд мужчины замер на полуслове, а в воздухе повисло странное напряжение. Эта голова…
http://bllate.org/book/19143/1880143
Готово:
