В счастливый предзнаменованием день восемь новых госпож официально вступили в гарем. Один за другим небольшие паланкины с зелёным пологом проезжали через тяжёлые дворцовые ворота, доставляя их в разные уголки этого квадратного поднебесья, а также на арену полную коварства и интриг.
Павильон Разбитой Яшмы, как и говорила Императрица, оказался отдалённым и безлюдным.
Когда Чжэнь Хуань вместе со своими ближайшими служанками Лю Чжу и Хуань Би поселилась там, она ощутила лишь глубину двора, высоту вековых деревьев и пронизывающее чувство одиночества, от которого невозможно было избавиться. Сердце её похолодело: она хорошо понимала, что из-за своей внешности стала мишенью для всех. Императрица, поселив её здесь, внешне проявила заботу, на деле же — отставила её в сторону от бурных событий, но это могло быть и ссылкой, и проверкой в ином смысле.
Уклоняться от благосклонности? Она не осмелилась. Притворяться больной? Это было бы верной смертью. Теперь оставалось лишь быть осторожной до мелочей, шаг за шагом выстраивая линию поведения, чтобы выжить в этом логове тигров и волков. Она приказала дворцовой прислуге наглухо закрыть двери и без её зова не выходить наружу, решив уподобиться бамбуковому ростку, ещё не пробившему землю, — временно укрыть свои таланты.
Ань Линжун же императрица намеренно поселила во флигель Дворца Яньси, находившегося не слишком далеко от Дворца Цзинжэнь.Хотя это было не главное здание, дворик был чист, вещи в наличии, условия даже немного лучше, чем у другой даин, поселившейся вместе с ней.
Что ещё более важно, это отделяло её от Шэнь Мэйчжуань и Чжэнь Хуань, которые тоже привлекали всеобщее внимание и происходили из знатных семей, что позволяло избежать втягивания в центр интриг на начальном этапе.
Служащие Внутренней придворной управы, учитывая, что Императрица лично интересовалась этим делом, не осмеливались слишком пренебрегать ею. Всё это заставляло Ань Линжун испытывать глубочайшую благодарность к той, кто была матерью Поднебесной, — доброй и нежной госпоже Императрице.
Беспомощность и страх, охватившие её после вступления в гарем, казалось, нашли опору в этой маленькой защите. Мысль о том, чтобы приблизиться к Императрице, становилась в её сердце всё более крепкой.
Шэнь Мэйчжуань, опираясь на своё происхождение и величественную сдержанность, удостоилась титула драгоценной особы и поселилась во Дворце Сяньфу. Всё в ней дышало спокойствием и достоинством, однако в глубине глаз таились и осторожность, и честолюбие, свойственные только что вступившей в гарем.
На третий день после прибытия новых госпож, по правилам, все вместе должны были отправиться во Дворец Цзинжэнь, чтобы выразить благодарность Императрице.
Наследная наложница Хуа, Нянь Шилань, в этот день прибыла особенно рано, облачённая в алые дворцовые одежды, расшитые золотыми пионами, окружённая жемчугами и бирюзой, ослепительно красивая и вызывающая. Казалось, она решила подавить всех новых госпож одной только своей статью. Она сидела ниже И Сю и, словно прожектором, скользила взглядом по лицам новеньких, особенно когда увидела потупившую взор Чжэнь Хуань, — в ноздрях у неё послышался едва уловимый фырк.
И Сю, как обычно, имела величественный и мягкий вид, приняла от новых госпож большой поклон, произнесла несколько дежурных фраз — «служите с усердием», «скорее подарите императорской семье потомство» — награды тоже были розданы по стандарту, ни много ни мало, что выглядело весьма беспристрастно.
Когда все уже собрались удалиться, Нянь Шилань вдруг улыбнулась и заговорила, голос её был нежным, но в нём чувствовался неоспоримый острый край: «Госпожа Императрица воистину милосердна, проявляет такую заботу о каждой из младших сестёр. Только мне кажется, что некоторые сёстры, недавно прибывшие, возможно, не слишком хорошо знакомы со многими правилами. Особенно Чжэнь-даин...»
Она перевела взгляд на Чжэнь Хуань, улыбка её стала ещё ярче, но от неё веяло холодом: «Павильон Разбитой Яшмы — место удалённое. Если с прислугой, которая за вами ходит, возникнут какие-то неудобства, Чжэнь-даин, вам следует говорить прямо, не стоит себя обижать. В конце концов... если это ваше личико обидится, боюсь, Император и Вдовствующая императрица будут огорчены».
Эти слова внешне звучали как забота, но в каждой фразе была колкость: указывала на удалённость жилища Чжэнь Хуань, намекала, что та добивается расположения своей внешностью, и, более того, оказывала давление, упоминая Императора и Вдовствующую императрицу.
Чжэнь Хуань испугалась в душе и поспешно поклонилась: «Наследная наложница Хуа, вы слишком строги. Павильон Разбитой Яшмы очень хорош, ваша наложница не смеет жаловаться ни на какую обиду».
И Сю равнодушно взглянула на Нянь Шилань, не стала её останавливать, и только когда та закончила, мягко вставила: «Наследная наложница Хуа права в своём напоминании. Павильон Разбитой Яшмы, конечно, более тихое место, но это также способствует воспитанию характера. Если у Чжэнь-даин действительно будет в чём-то нужда, пусть прямо доложит во Внутреннюю дворцовую управу. Я уже распорядилась, чтобы ни в чём из положенного не было недостатка». Она ловко парировала удар, подтвердив «заботу» Наследной наложницы Хуа, сохранила видимое беспристрастие и перевела вопрос на Внутреннюю придворную управу.
Нянь Шилань, словно ударив кулаком по вате, почувствовала ещё большее недовольство, но не могла найти, к чему придраться, и лишь с досадой замолчала.
Прошло ещё два дня. Ань Линжун, долго размышляя, наконец набралась смелости и, взяв с собой собственноручно вышитый изысканный ароматический мешочек, отправилась во Дворец Цзинжэнь просить аудиенции у Императрицы, назвав это «выражением благодарности».
И Сю приняла её в боковом зале.
Ань Линжун опустилась на колени, подняв мешочек над головой, и голос её, слегка дрожа, был полон искренности: «С тех пор как ваша наложница вступила в гарем, она удостоилась многообразной заботы госпожи. Эта милость для меня словно второе рождение. Ваша наложница не в силах отплатить иначе, как только собственноручно вышила этот мешочек, положив в него успокаивающие травы. Я желаю госпоже крепкого здоровья и долгого счастья. Ваша наложница — человек ничтожный, но в будущем готова служить госпоже верой и правдой, исполнять любые ваши повеления!»
Её слова были прямыми, даже немного неуклюжими, но именно они соответствовали её робкому и отчаянно ищущему опору состоянию души.
И Сю знаком велела Цзянь Цю принять мешочек, сама поднялась и помогла Ань Линжун встать. Голос её, как всегда, был мягок: «Встань скорее. То, что у тебя есть такое чувство, меня очень радует. В этом дворце лучшее, чем ты можешь отплатить, — это вести себя смиренно, быть осторожной в словах и поступках». Она не приняла прямо предложение «служить», но и не отказала, лишь снова подчеркнула «смирение», словно это была обычная забота высшей о низшей.
Однако сам её жест — помочь Ань Линжун подняться и эти слова «меня очень радует» в ушах Ань Линжун прозвучали как величайшее признание и намёк.
Ань Линжун от волнения снова покраснела и принялась уверять: «Ваша наложница обязательно запомнит наставления госпожи! Обязательно будет вести себя смиренно!»
Проводив безмерно благодарную Ань Линжун, Цзянь Цю, глядя на искусно сделанный ароматический мешочек, тихо спросила: «Госпожа, эта Ань-даин...»
И Сю взяла мешочек, поднесла к носу, слегка вдохнула его аромат и бесстрастно произнесла: «Рукоделие неплохое, и мысли тонкие. Годится для использования».
Только вот как именно «использовать» — нужно было тщательно обдумать. Слишком торопливый нож, если использовать его умело, может ранить, а если не умело — легко поранить и себя.
Снова настал день поклонов. Когда церемония закончилась, наложницы разошлись группами по две-три.
Нянь Шилань была в подавленном настроении, ей не хотелось ни с кем общаться, и она в одиночестве, в сопровождении Сун Чжи, направилась в уединённое место Императорского сада прогуляться и проветриться.
Но не успела она обогнуть искусственную гору, как вдруг увидела неподалёку: Императрица И Сю стояла под деревом сливы мэйхуа, задрав голову, разглядывая несколько только что распустившихся цветков на ветвях. А рядом с ней... стояла та самая робкая Ань Линжун!
Ань Линжун, отстав на полшага, что-то тихо говорила, вид у неё был почтительный и в то же время с трудом сдерживаемое волнение. И Сю, склонив голову, слушала, изредка кивая, на губах её играла лёгкая улыбка. Солнечный свет, просачиваясь сквозь ветви сливы, озарял эту картину, придавая ей какую-то... гармонию?
Нянь Шилань резко остановилась, рука, спрятанная в рукаве, мгновенно сжалась в кулак!
Императрица тайно принимает Ань Линжун? И улыбается ей так... нежно?
Поток горечи, смешанный с гневом, мгновенно вскипел в её сердце! Почему? Эта Ань Линжун, у которой нет ни знатного рода, ни смелости, почему она удостоилась благосклонного взгляда Императрицы? Только потому, что она достаточно жалка? Достаточно послушна?
А она сама? Она тревожилась за неё, сдерживала ради неё свой острый нрав, даже... даже начала придавать значение каждому её движению... И что же это всё значит?!
Она вдруг вспомнила ожерелье из медового янтаря, которое Императрица подарила Ань Линжун, вспомнила тот мимолётный взгляд «тоски» Императрицы по Чжэнь Хуань, а потом сравнила с собственным отношением Императрицы — то поучающим, то успокаивающим.
Чувство унижения, ощущение, что её водят за нос, ставят позади других, почти захлестнуло её. Она больше не могла на это смотреть, резко развернулась и почти бегом, словно спасаясь бегством, быстро удалилась.
Она не знала, что в тот миг, когда она повернулась, И Сю, стоявшая под сливой, краем глаза, словно невзначай, скользнула по тому месту, где она только что стояла. Улыбка на губах И Сю, казалось, стала чуть глубже, — в ней читались понимание и холодное удовольствие.
Рыбка снова клюнула на крючок.
http://bllate.org/book/18894/1846957
Готово:
