Солнце уже полностью скрылось за горизонтом, и вместе с ним растаяла тень, сопровождавшая Инь Чуаня весь этот путь.
Всё, что должно было произойти дальше, ему предстояло встретить в одиночку.
В этот час фамильная усадьба Инь напоминала руины.
Инь Чуань толкнул парадную дверь. У входа его ждала домработница; она посмотрела на него с укоризной.
Во дворе царила глубокая, давящая тишина.
— Господин и госпожа очень рассержены, тебе лучше самому признать свою вину, — семенившая рядом с ним по дороге к жилым покоям женщина заговорщицким тоном давала наставления.
Инь Чуань даже не посмотрел на нее. Услышав, что родители недовольны, он не только не испугался — наоборот, в нем шевельнулось странное, почти пьянящее чувство легкости.
Супруги сидели на диване в гостиной, прижавшись друг к другу плечами и склонив головы.
На журнальном столике аккуратной стопкой лежало несколько увесистых папок. В руках родители Инь Чуаня держали документ на чистом английском языке, и шелесту переворачиваемых страниц аккомпанировала тяжелая, зловещая тишина.
Шаги Инь Чуаня были бесшумны. Супруги словно не замечали его присутствия — а может, решили нарочно выдержать паузу, во всяком случае, он находился здесь уже две минуты, а они не произнесли ни слова.
Инь Чуань бегло бросил взгляд на бумаги и сразу узнал присланные из Америки приглашение и форму заявления на визу I-20.
— Кхм.
— Хочу, — без колебаний ответил Инь Чуань. Под странными взглядами родителей он продолжил: — И дело не только в Америке. Я хочу поехать в Бельгию, во Францию, в Австрию, в Англию, в Северную Европу, в Южную… Я хочу побывать в любом уголке этого мира, но не таким способом.
Мать переспросила:
— Инь Чуань, что ты сейчас сказал?
Будто по мгновению ока лица его родителей почернели от гнева.
Их выражения лиц были абсолютно синхронными — на них читалось сильнейшее изумление.
Инь Чуань наклонился над низким столиком, поднял лежавшие там бумаги, небрежно просмотрел их пару секунд, а затем легко швырнул обратно на прежнее место.
В этом доме, сколько бы ни сияло летнее солнце и как бы мощно ни работало зимнее отопление, всегда веяло холодом, словно в каком-нибудь павильоне полярных завуалированных экспозиций.
Отец опустил палец на бумаги, лежавшие на столике, дважды постучал по ним и строго посмотрел на сына:
— Разве ты не хочешь в Америку?
Тихий кашель привлек внимание Инь Чуаня. Он опустил взгляд, встретившись с недобрыми взглядами родителей.
— Твоя мама права, — подхватил отец. — Камни преткновения у тебя на пути уже убраны. А теперь давай отложим дела с учебой и поговорим о твоем недавнем поведении и твоей жалкой лжи.
Он стоял посреди гостиной, обводя взглядом всё вокруг — одновременно знакомое и чужое. Его глаза скользили по предметам мебели, сделанным на заказ, пока не остановились на деревянном ящике у углового шкафа. На нем стояли граммофон и прекрасная скрипка — изначально эти вещи хранились в его спальне.
— Ты хоть понимаешь, что говоришь? — мать смотрела на него так, будто перед ней стоял особо опасный преступник.
Отец поднял руку, призывая его умолкнуть, скрестил ноги и принял вид университетского профессора:
— Инь Чуань, кажется, с тобой что-то не так. Можем ли мы с твоей мамой расценивать это так, будто у тебя возникли проблемы на работе?
Он слегка улыбнулся:
— Я прекрасно понимаю, что говорю.
Родители были удивлены его поведением и переглянулись. Инь Чуань неспешно продолжил:
— Давайте всё же разбираться со всем по очереди.
Сделав короткую паузу, он спокойно посмотрел на супругов, засунув руки в карманы брюк. Его монотонный голос звучал так, будто он зачитывал текст, выученный наизусть много лет назад:
— Спасибо за вашу заботу, но я пока не планирую ехать в Америку.
— Вопросы с университетом уже улажены, тебе незачем тратить время здесь в ожидании степени бакалавра, — мать зачесала назад распущенные длинные волосы. Ее голос звучал ровно, но в словах сквозила явная насмешка над его образованием. — Инь Чуань, мы постараемся отправить тебя в Штаты как можно раньше. Я уже связалась с господином Цином из Группы Жуйшэн, подробно объяснила твою ситуацию, так что в начале месяца на стажировку можешь уже не ходить.
Отец прикрыл кулаком рот, снова дважды кашлянул и уже безапелляционно заявил:
— Сначала собери всё это.
— Я говорю, что пока, — Инь Чуань чеканил каждое слово с безупречной диктором интонацией, словно объяснял диагноз пациентам с деменцией, — не планирую ехать в Америку.
С этими словами отец швырнул свои бумаги на столик, мать последовала его примеру. Затем они чуть отодвинулись друг от друга, соблюдая дистанцию взаимного уважения.
— С тех пор как он съехал, он вышел из-под нашего контроля, — произнесла мать, обращаясь к мужу и едва сдерживая жалость вперемешку с упреком. — Как же я жалею, что тогда так легко на это согласилась! А его скрипка? Посмотри: концертный инструмент он оставил дома, а притащил сюда какую-то второсортную скрипку, чтобы отделаться от нас.
Отец указал на скрипку у углового шкафа и сурово приказал:
— Перед отъездом за границу для тебя организуют несколько выступлений, это пойдет тебе на пользу. Возьми инструмент и побольше занимайся. Та скрипка, что ты забрал, никуда не годится — разве что пальцы разминать в свободное время, на большую сцену с ней не выйдешь.
Инь Чуань в знак согласия кивнул:
— И правда никуда не годится. Я ее уже выбросил.
— Ты выбросил?! — мать, сохранявшая элегантность всю свою жизнь, едва не потеряла самообладание и резком вскочила с дивана.
Инь Чуань прямо посмотрел ей в глаза:
— В мусорный бак у входа в хутун.
— Ты сошел с ума! — мать ткнула в него пальцем, находя его поступок совершенно немыслимым. — Инь Чуань, что с тобой вообще происходит?
Отец жестом велел жене успокоиться, выпрямил спину и посмотрел на сына тяжелым, суровым взглядом.
— Встань нормально, — он кивнул на руки Инь Чуаня, засунутые в карманы. — А теперь объясни свое недавнее поведение. Что значат твои слова? Что ты пытаешься этим сказать?
— Что я пытаюсь сказать?.. — пробормотал Инь Чуань, после чего отступил на два шага назад и раскинул руки. — Разве это не очевидно? — Он вытянул руки почти до конца, будто демонстрируя окружающим совершенно нового себя. — Я больше ничего из себя не изображаю. Это настоящий я, вы поняли меня?
Его облик мгновенно изменился. Казалось, с головы до ног перед ними стоял другой человек — точнее, в его теле поселилась совсем другая душа.
Родители в растерянности смотрели на него, переводя взгляды друг на друга, еще не до конца осознавая происходящее.
Инь Чуань неспешно подошел к угловому шкафу, взял в руки скрипку и принялся ее рассматривать, словно разговаривая сам с собой:
— По правде говоря, вещица отличная. Если бы ее не навязывали силой, может, она мне даже нравилась бы. Но жаль…
Он с сожалением покачал головой, в его глазах вспыхнуло безумное, неистовое пламя, а голос то затихал, то становился громче:
— Видя их, я вспоминаю вас. Вспомтываю прошлое. Я хочу уничтожить это всё, уничтожить всё, что здесь есть! Если у этих вещей есть души, пусть катятся в ад искать призраков моего детства и станут погребальным даром для моих изувеченных детских лет.
С этими словами он крепко ухватился за колковую коробку скрипки, занес руку и со всей силой швырнул ее в стоявший рядом граммофон. Повторив это трижды, он вдребезги разнес две вещи общей стоимостью в миллион — две вещи, которые ненавидел больше всего на свете.
Гриф надломился, струны лопнули, щепки разлетелись по всем углам гостиной.
Столкновение скрипки и граммофона породило пронзительный, скрежещущий звук, который, словно колючая стальная проволока, полоснул по нервам супругов. Они вскочили и замерли на месте, точно деревянные статуи, продолжая слушать оглушающий шум, гулявший по всему двору.
Однако для Инь Чуаня этот шум звучал в сто раз приятнее любой симфонии.
Инструмент в его руках был полностью уничтожен, превратившись в нечто напоминающее жестоко расчлененное тело, в котором уже невозможно было узнать прежнюю вещь.
Закончив, Инь Чуань с почти элегантной небрежностью отбросил обломки в сторону, одернул манжеты и поднял взгляд на родителей, настолько шокированных, что они даже забыли разозлиться. На его лице читалось такое облегчение, словно с плеч свалился тяжкий груз:
— Мне полегчало. А вы можете делать что хотите.
Супруги во все глаза таращились на него, их лица приобрели серовато-землистый оттенок. Особенно мать: она больше не пыталась держать марку утонченной дамы, ее ухоженное лицо слегка исказилось от внутреннего спазма, вызванного шоком, а рот так и остался приоткрытым — слова застряли в горле.
Инь Чуаню захотелось рассмеяться, и он действительно рассмеялся:
— Больше не смейте отдавать мне приказы, как какие-то императоры — это бесполезно, для меня это не более чем мусор. Завтра я пришлю людей забрать свои вещи. Хотя нет, собирать особо нечего, заберу разве что пару запрещенных книг семьи Инь, а остальное оставлю вам на память.
— И еще, — направляясь к выходу, он лениво повернулся вполоборота и указал на уничтоженные музыкальные инструменты. — И не думайте требовать с меня компенсацию. Возможно, они, как и я, уже давным-давно не выносили этот дом. Мы с ними помогли друг другу освободиться.
Его голос звучал звучно и леденяще, словно лязг ударяющихся друг о друга кусков железа, отчего у слушателей кровь стыла в жилах.
Родители принялись заново разглядывать стоявшего перед ними молодого человека — с таким тщательным и недоверчивым вниманием, будто видели его впервые в жизни.
От их послушного, примерного сыночка не осталось и следа. Перед ними стоял чужой, странный Инь Чуань, похожий на призрака.
— Что не так с твоим детством? Говоришь так, будто тебя обижали, — проговорила мать с дрожащими губами.
Муж разделил ее мысли и с некоторой досадой подхватил:
— Инь Чуань, у тебя было абсолютно всё! Все твои дела мы устраивали лучшим образом. Ты хоть знаешь, сколько людей завидуют тебе?
Высказавшись по очереди, они обменялись взглядами, словно по уговору. Настоящая личность, скрывавшаяся под масками приличия, была близка к тому, чтобы впасть в ярость, и они с трудом сдерживались, чтобы не потерять лицо.
Инь Чуань повернулся к ним лицом, и в его темных глазах полыхнула безжалостность:
— До девяти лет я действительно так думал. Я даже страдал и переживал из-за того, что не получал вашей любви. Но пройдя через бесчисленные ночи, я понял: в моей голове постоянно звучал голос, который говорил, что если так пойдет и дальше, у меня останется всего два пути — стать марионеткой либо превратиться в монстра.
Он опустил голову, глядя на носки своих туфель. Его взгляд затуманился, словно он вспоминал события прошлой жизни:
— Вы давали мне кусок хлеба, но взамен ломали мне крыло. Я был вашей вещью, инструментом для хвастовства. Прежде чем вы выпьете из меня всю душу до капли, я должен был приложить все усилия, чтобы сохранить человеческий облик.
Отец чувствовал глубокое разочарование и непонимание:
— С каких это пор ты стал таким?
— С тех пор, как вы молча давили на меня, изолировали от всех, отдали мою собаку и довели до смерти моего деда! — Инь Чуань резко поднял голову, впившись в них волчьим взглядом. — С того самого дня, стоило упасть падающей звезде, я загадывал одно и то же желание: я хочу, чтобы вы исчезли из моего мира! Навсегда!
Супруги застыли столбами, приняв поразительно синхронные позы.
Оба были потрясены словами Инь Чуаня — не столько из-за обиды, сколько от крайнего изумления.
Пожалуй, они искренне верили, что в сердце Инь Чуаня они были неприкосновенными божествами, подобно Богу.
И вот, считая себя ревностными христианами, они внезапно увидели, как перед этим самым Богом сжигают Библию. Масштаб психологического шока был колоссален — примерно как крушение привычной картины мира.
Выстроенная годами стена тщеславия рухнула в одно мгновение.
Бросив на валявшуюся на полу скрипку последний взгляд, Инь Чуань почувствовал, как на душе стало еще легче. Он зашагал к выходу, по пути мимоходом задев оцепеневшую у двери домработницу, и направился прямиком к парадным воротам сыхэюаня.
В этот момент его родители вышли на порог жилых покоев.
Сзади донесся разъяренный голос отца:
— Инь Чуань! Мы отдали тебе частичку себя, выбили для тебя ресурсы и достоинство, и вот так ты нам отплачиваешь?!
Услышав это, Инь Чуань остановился и медленно обернулся:
— Достоинство? — он словно услышал невероятно смешную шутку. — Слышать это из ваших уст — верх иронии и жалости.
— А ну стоять! Если сегодня ты переступишь порог этого дома, можешь больше не возвращаться. Ты прекрасно знаешь, что будет, если пойти против меня и твоей мамы!
Отец пытался командовать и угрожать, но он остался глух к этим словам.
Он ни капли не боялся — только ощущал разливавшееся по телу умиротворение, уходящее в бесконечность вместе с иссушением самой жизни. Он чувствовал себя легким и чистым.
Когда его рука толкнула круглую ручку дверей жуимень, он вдруг что-то вспомнил, снова обернулся и мстительно усмехнулся родителям:
— Да, кстати, я гей, и переспал со многими мужчинами.
Родители застыли с отвисшими челюстями, а домработница у входа едва не выронила из рук метлу.
Все трое выстроились в странную линию, сильно напоминая сморщенные соленые огурцы, сушащиеся под карнизом.
— Мировой шедевр, — вынес вердикт Инь Чуань.
С этими словами он отвернулся и шагнул за пределы сыхэюаня, который душил его целых двадцать лет.
Звук захлопнутой им двери отдался в тишине двора подобно ружейному выстрелу. Он шел вперед, не оглядываясь и даже не желая прощаться с этим переулком, по которому прошел бесчисленное количество раз, наслаждаясь трепетом долгожданной свободы.
Поздняя ночь заполнила безграничное небо.
На гоночном треке Цзиньган бушевал прохладный ветер.
Мотоцикл, рассекая воздух молнией, круг за кругом мчался по трассе, оглушая окрестности грохотом мотора.
Сяо Цзе и Ци Тянь прислонились к защитным ограждениям, слегка опустив головы и провожая взглядом проносящийся мимо байк.
Оба молчали, затаив дыхание и неотрывно глядя на единственную вспышку света в ночи.
Время шло, рев двигателя не стихал.
Ци Тянь забеспокоился, сильнее запахнул куртку, придвинулся к стоявшему рядом Сяо Цзе и тихо произнес:
— Брат, с ним всё в порядке?
Сяо Цзе выглядел совершенно спокойным. Проводив взглядом мчащийся мотоцикл, он тихо ответил:
— Не трогай его.
— Но… — Ци Тянь помрачнел и выразительно постучал пальцем по циферблату часов. — Скоро рассвет. Если так пойдет дальше, я боюсь, как бы он не попал в аварию. Он сменил уже четыре мотоцикла и намотал почти сотню кругов! Честно, мне не жаль денег, но с такой скоростью он по скоростной магистрали Пекин-Харбин уже до Харбина доехать мог.
Сяо Цзе глубоко вздохнул и медленно выдохнул, в его глазах читалась понимающая печаль:
— С самой первой встречи с Маленьким Чуанем я понял: в нем живут две сущности — и Бог, и демон. Как им ужиться, он должен решить сам. Никто из нас не в силах ему помочь. Единственное, что нам остается — это выказать ему полное доверие. Мы должны верить, что у него хватит сил разрешить любые трудности.
Сяо Цзе был намного старше младших товарищей, и в уголках его глаз уже залегли морщинки, но во взгляде по-прежнему силела вечно юная нежность.
Оторвав взгляд от гоночной трассы, он посмотрел на Ци Тяня:
— Это его жизнь, и решение принимать только ему. Как близкие друзья, мы должны принять факты и позволить ему вырасти, отпустив его. Точно так же, как я поступаю с вами: я наблюдал, как вы взрослеете, и за все эти годы старший брат никогда не вмешивался ни в одно ваше решение.
Ци Тянь больше не смог сдерживаться. Воспоминания минувших дней хлынули потоком: и жизнь в приюте, и годы упорной борьбы после приезда в Пекин — Сяо Цзе всегда был их надежной опорой. Тронутый до глубины души, Ци Тянь покраснел глазами и, словно огромный ребенок, крепко обнял Сяо Цзе, прошептав:
— Спасибо.
http://bllate.org/book/18662/1799503
Готово:
