Лу Ли отложил палочки и перестал есть, украдкой подняв глаза на Ду Сыцина.
Ду Сыцин как раз с интересом наблюдал за ним, и это увлекало его больше, чем собственная еда. Увидев смущённое выражение молодого супруга, он спросил:
— Почему не ешь? Не по вкусу?
Лу Ли покачал головой, показал на свой рот, а потом на живот:
«Я уже наелся».
— Всего-то несколько кусочков съел. Неудивительно, что такой худенький... — пробормотал Ду Сыцин, отмечая про себя, какие блюда Лу Ли пробовал охотнее, а к каким почти не притронулся. Зато десертное суфле было съедено дочиста — видимо, очень понравилось.
Заметив, что гости почти закончили, подбежал слуга и спросил:
— Господа, вы уже насытились? С вас три ляна серебра. Как будете платить?
Ду Сыцин неторопливо вытер рот платком и медленно произнёс:
— Не торопись, упакуйте ещё одну порцию.
Слуга разглядывал молодого господина: пусть болезненный на вид и скромно одетый, но держится изысканно и учтиво. Он колебался, но управляющий велел сначала получить деньги, и пришлось набраться наглости:
— Господин, прошу вас, сначала оплатите эту трапезу.
Ду Сыцин поднял взгляд и равнодушно скользнул по слуге:
— О? В таком огромном заведении, как «Чжэньсю», я впервые слышу о подобных правилах. Надо будет на днях поговорить с вашим хозяином — так дела не делаются.
У слуги внутри всё оборвалось, и он не успел и рта раскрыть, как спутник господина взорвался:
— Это ты на что намекаешь? Боишься, что наш господин не заплатит? Что мы тут объедаем вас задарма?
— Простите мою слепоту, могу я узнать, из какой семьи будете, молодой господин? — слуга обливался по́том, затравленно выискивая глазами управляющего. Он же просто мелкая сошка, зачем обижать работягу!
Мо Ци, и без того вспыльчивый, вмиг завёлся:
— А ты и впрямь слеп! Протри свои пёсьи глаза да гляди хорошенько: наш господин — старший сын дома Ду! Даже твой хозяин обязан звать его старшим братом!
Сказанное вызвало волну изумления по всему залу.
Старшему господину Ду ещё пять лет назад предрекли смерть до двадцати лет. Как ни пытались замять слухи, всё равно просочилось: весь Жунъань знал, что старший господин не жилец и всё наследство отойдёт второму сыну. А теперь, оказывается, он сам смог выйти в свет.
— Так это и есть старший господин Ду? Ему же за двадцать, а всё жив?
— Чего болтаешь? Говорят, недавно женился для «чунси». Наверное, тот, кто напротив, — его молодой супруг. Хорош собой, свеж и чист, как цветок. Такому — и за этого болезного, вот уж зря пропадает, — соседний гость во все глаза пялился на Лу Ли и прищёлкивал языком, но осёкся, поймав свирепый взгляд Ду Сыцина.
— Чего жалеть-то? Он же немой. Немой с хромым — идеальная пара! Ха-ха-ха...
— А по мне, так старший господин вовсе не так уж и плох, как болтают. Не на последнем же издыхании — глядите, сам передвигается.
— Ну и что? Ноги никуда не делись, вид не бодрый. Может, просто последняя вспышка перед концом, дни дотягивает.
— Вот бедняга. И дома не в чести, и снаружи все норовят обидеть. Даже собственное заведение семьи Ду своего господина в лицо не знает...
Недобрый шёпот и разговоры резали уши. Даже Лу Ли, человеку постороннему, было тяжело это слышать, не говоря уж о самом Ду Сыцине. Однако тот не выказывал ни капли дискомфорта — напротив, сидел с невозмутимым, даже самодовольным видом.
Управляющий, наблюдавший со стороны, наконец соизволил явиться, чтобы не дать скандалу разрастись. С притворной улыбкой он отодвинул слугу:
— Это всё наша недогадливость, не признали сразу, приняли старшего господина за несостоятельного гостя. Приношу нижайшие извинения. — Внешне почтительный, он втайне глумился, выставляя Ду Сыцина объедалой.
Ду Сыцин сделал вид, что не уловил насмешки, и великодушно взмахнул рукой:
— Пустое. Я человек свой, с меня спроса нет. Но если б на моём месте оказался кто чужой и его так безвинно оклеветали — вот это было б скверно.
Лицо управляющего перекосилось, но Ду Сыцин не дал ему вставить ни слова:
— «Чжэньсю» с самого начала создавались, чтобы принимать гостей со всех концов света. Любой входящий — гость, и встречать его должно с радушием и широтой души. А то, что управляющий сегодня устроил: для поддержания выручки-то понятно, а со стороны — чистое презрение, будто каждый входящий сюда — едок, не способный заплатить.
Пара фраз — и в душах посетителей засел неприятный осадок. Многие отложили палочки. Управляющий испуганно заметался, пытаясь умаслить всех.
Ду Сыцин положил на стол три ляна серебра и легко, словно о пустяке, добавил:
— Упакуйте порцию суфле и сладкий отвар с красными финиками и доставьте в поместье.
— Будет исполнено.
— Вот ведь напасть! Господин всего-то давно не показывался, а его уже за... — Мо Ци осёкся на слове и в досаде пнул придорожный камень. — Даже в собственном заведении господина не знают! Я так скажу: господину надо чаще на людях бывать, чтоб не списывали со счетов. Пусть видят — наш господин в порядке!
На душе у Лу Ли было муторно. Он-то думал, что в богатых семьях с деньгами и досугом живётся полегче, а оказалось — не так уж и легко: терпеть косые взгляды, каждый норовит пнуть. Он невольно коснулся прохладной руки Ду Сыцина, желая утешить, но никогда никого не утешал и не знал, с чего начать.
Ду Сыцин же, как ни в чём не бывало, посмотрел на их руки. Ладошка молодого супруга была мягкой, тёплой и такой маленькой, что целиком пряталась в его ладони — мысли невольно уносились далеко.
Вдруг повозка дёрнулась на ухабе, и Лу Ли чуть не влетел в объятия Ду Сыцина, но вовремя упёрся, чтобы не опозориться.
А Ду Сыцин уже протянул руки, чтобы подхватить. Так и застыв в воздухе, он с сожалением почесал затылок и спросил:
— Что там?
Мо Ци забрался в повозку и прошептал пару слов на ухо. Ду Сыцин тут же велел извозчику править в другое место.
Лу Ли ничего не понимал, но вскоре они прибыли — к какой-то гостинице.
Открыв дверь, Ду Сыцин увидел женщину. В её усталом от лет лице он с трудом, но разглядел прежние черты и, широко раскрыв глаза, взволнованно воскликнул:
— Нянюшка Чэн! Наконец-то я вас снова вижу.
После того как у Ду Сыцина отнялись ноги, Ван Инмэй под разными предлогами распродала через перекупщиков почти всех слуг Чанъюаня. Нянюшка Чэн была преданной служанкой Фан Жусинь, росла вместе с ней: хоть хозяйка и служанка, но сёстры по духу. Потому положение у неё было особое, да и кабальной записи она не подписывала, числясь свободным человеком. Ван Инмэй не могла просто так вмешаться и вынуждена была выставить её за ворота по надуманной вине.
Мо Ци затворил дверь и остался снаружи. Лу Ли тоже хотел выйти, но Ду Сыцин удержал его. Тактичный гэр уселся в уголке и даже сунул свою грелку для рук нянюшке, чтобы та согрелась. Нянюшка отнекивалась, но он настойчиво совал, и Ду Сыцину, боясь, что Лу Ли замёрзнет, пришлось отдать ему свою собственную грелку.
Нянюшка Чэн утёрла слёзы.
— Когда меня выгнали из поместья, идти было некуда, а дом Фан слишком далеко. Пришлось вернуться в родную деревню. Сейчас у родни всё наладилось, но я всё думала: если б можно было вернуться и служить молодому господину, как хорошо было бы. Да только господин давно не показывался из внутренних покоев — увидеть вас было так трудно. Если бы не заметила вас сегодня в «Чжэньсю», наверное, так и не свиделись бы.
— Я тоже вас несколько дней разыскивал. Хотел послать Мо Ци на удачу, а вышло — вы сами меня нашли, — в глазах Ду Сыцина светилась тёплая признательность.
— Как ваше здоровье, господин? А то гадалка та напророчила... — Нянюшка Чэн то и дело утирала слёзы, не в силах продолжать.
— А как вы меня видите? — спросил Ду Сыцин с лёгкой улыбкой.
Нянюшка Чэн внимательно оглядела его.
— С виду вы всё ещё слабы здоровьем. Но раз уже встали с постели и вышли в свет — значит, надежда на исцеление есть.
Ду Сыцин только улыбнулся, не став продолжать. Нянюшка Чэн перевела взгляд на Лу Ли. Сразу было видно — добросердечный и смирный ребёнок, внушающий невольную нежность. Просветлев лицом, она сказала:
— А это, видно, молодой супруг господина? Славное дитя, — она молитвенно сложила руки и поклонилась незримым богам. — Как хорошо, как хорошо. Не напрасны были молитвы покойной госпожи на небесах. У господина наконец-то появилась надежда.
Ду Сыцин посмотрел на Лу Ли, и улыбка его смягчилась.
— Да. Слишком долго я прозябал в унынии. Нельзя же позволить им затиранить меня до смерти. А вас, нянюшка, сама матушка послала мне в помощь. Если вы не побрезгуете, возвращайтесь в Чанъюань. Мне во дворе нужен человек вроде вас, чтобы держать порядок.
— Ох, лишь бы господин не брезговал моими корявыми руками да нерасторопностью, — сердце нянюшки Чэн переполнилось благодарностью. Она растила господина с пелёнок, при покойной госпоже он был зеницей её ока. Теперь госпожи нет, и долг слуги — взять на себя заботу о молодом хозяине.
— И прямо сейчас у меня есть к вам одна просьба.
Нянюшка Чэн утёрла слёзы и посерьёзнела:
— Только скажите, господин, и я сделаю всё, что в моих силах.
Ду Сыцин поплотнее запахнул меховую накидку.
— Я долго пробыл в забытьи. Люди из моего двора кто ушёл, кто разбрелся. Верных людей мало. Прошу вас, помогите мне разыскать тех, кто был со мной в прежние годы.
— Хорошо, — тут же согласилась нянюшка Чэн. — Когда нас вместе выгнали, мы не теряли связь. Ждали только, когда господин наберётся сил подняться, чтобы снова служить вам верой и правдой.
Тем временем доставили суфле и сладкий отвар с красными финиками. Суфле оставили Лу Ли, а отвар отправили Ду Хэну. Тот обожал это блюдо — этим коронным угощением славилась умершая супруга Фан Жусинь. Ду Сыцин поручил отнести его Мо Ци, а уж тот, как парень смышлёный, знал, о чём и как рассказывать.
Лу Ли сидел с чашкой парового суфле у окна и глядел на пейзаж.
Снег на ветвях наполовину сошёл, обнажив голые прутья, лишь алые цветы сливы по-прежнему гордо выдерживали стужу, ярким пятном выделяясь в укутанном серебром дворе.
Во дворе был большой пустырь. Когда-то там росло много цветов, но без ухода и полива они постепенно засохли; корни так и остались в земле, никто не удосужился их убрать. Жаль было, что земля пустует. Вот бы посадить овощей.
Ду Сыцин как раз допил горький отвар, сморщив всё лицо, и поймал на себе взгляд Лу Ли.
Их глаза встретились, но Лу Ли тут же поспешно отвёл взгляд и зачерпнул большую ложку суфле в рот.
Впрочем, лучше подождать до будущей весны. Сейчас стоят такие холода, что ничего всё равно не приживётся.
На следующий день Ду Хэн прислал множество даров — шёлка, парчи, золота, серебра и нефрита. Ду Сыцин по очереди прикладывал то одну, то другую ткань к Лу Ли, приговаривая, что все цвета и фасоны хороши, и велел снять мерки для пошива обновок.
Время летело незаметно, и вот уже приближался день поминовения предков — Цинмин. Пролежни на пояснице Ду Сыцина понемногу заживали, многие уже зарубцеваться, но тело всё ещё не восстанавливалось, а лекарства для укрепления здоровья словно не давали никакого эффекта.
Сегодня чуть забрезжил рассвет, а Лу Ли уже спешил с корзинкой на рынок. Ду Сыцин дал ему немало карманных денег, и Лу Ли, который в семье Лу никогда не имел доступа к деньгам, теперь постоянно прятал кошелёк с опаской, боясь, как бы не украли.
На улице торговал книгами лоточник. Лу Ли приметил, что у него немало медицинских книг: о лечении чумы, о всяких редких болезнях — самых разных.
Лу Ли будто прирос к месту. Он взял одну, полистал. Он знал немного грамоты — мама научила, — достаточно, чтобы читать медицинские тексты, да, пожалуй, только их. В этой книге говорилось о лечении общей слабости и болезней ног. Вспомнив о Ду Сыцине, Лу Ли, стиснув зубы, отсчитал три медяка.
На другие книги он старался даже не смотреть, боясь не сдержаться и снова купить. Так всегда бывает с теми, у кого только завелись деньги: и потратить тянет, и расставаться жаль.
У прилавка со свининой было не протолкнуться — канун большого праздника, все хотели свинины для жертвенных подношений, да и мясного на стол набирали немало. Лу Ли с превеликим трудом протиснулся внутрь и, указав на кусок с прожилками жира, показал два пальца.
Он не сводил глаз с того, как мясник отрезает, боясь, что ему отрежут меньше положенного, как вдруг чья-то жирная рука схватила его за запястье.
Мясник с перекошенным лицом завопил:
— Ах ты, воришка! Средь бела дня воруешь!
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется
http://bllate.org/book/18551/1853739
Спасибо за перевод 💗