В империи Великой Ю увлечение мужской привязанностью и впрямь цвело пышным цветом, пользуясь немалым успехом в высших кругах.
Даже покойный державный Монарх, который, как казалось, был всецело поглощен лишь даосскими таинствами да варкой алхимических пилюль долголетия, в своих личных покоях содержал нескольких невероятно миловидных «благородных наложников». И придворные историографы вовсе не почитали сию веху за позор, со всей честностью и аптекарской точностью занеся имена наложников в официальные хроники династии.
Те столичные красавцы при жизни купались в неге и высочайшей милости, а стоило правителю испустить дух, ушли вслед за господином на тот свет, оказавшись замурованными в императорской усыпальнице в качестве драгоценных безделушек и украшений.
Вот только чтобы благородные господа Поднебесной промышляли законным бракосочетанием со всеми свадебными обрядами и сватами в отношении мужчин, подобные случаи можно было пересчитать по пальцам одной руки.
Лэ Уя отрезал без секундного промедления:
— Не бывать этому. Я отказываюсь от обмена.
Пэй Минци жестко парировал:
— Твои точные знаки рождения мне теперь ведомы до последнего иероглифа. И ежели у тебя нет желания менять карты добром, я заполню свитки саморучно. Завтра поутру мои сваты доставят к твоей управе первые свадебные дары — на том и порешим.
Лэ Уя сурово нахмурил брови:
— Генерал Пэй, ваш слуга решительно отказывается понимать суть ваших безумных наскоков. Ради каких таких великих целей вам вздумалось мертвой хваткой цепляться к безродному уездному судье, а?
Дабы силой выбить из него согласие на обмен картами бацзы, Пэй Минци наконец отбросил былые увертки и заговорил начистоту.
Он неторопливо принялся распутывать нить старинной повести.
В былые годы под этими небесами жил его верный названый брат и соратник. Судьба отмерила ему короткий век, и парень принял лютую кончину от рук палачей. После смерти его безжизненную плоть со всем бесстыдством подвергли варварскому кощунству — повешению на высоком холме, а когда буря утихла, останки несчастного развеялись по ветру, отчего найти его родовой склеп не представлялось возможным.
В столице решительно каждый чиновник и обыватель вовсю трубил, будто сей бунтарь стер свое имя из летописей Поднебесной и обрел самую позорную гибель. Однако сам Пэй Минци категорически не желал позволить душе своего друга навеки превратиться в неприкаянного, лишенного родового заступничества бродячего призрака. Он вознамерился во что бы то ни стало даровать его духу законный алтарь, дабы тот до скончания веков мог беспрепятственно вкушать благочестивые поминальные подношения.
В те годы в министерских палатах столицы заседал почтенный глава Ведомства ритуалов Чан Юйсин — убеленный сединами старец, служивший верой и правдой двум поколениям монархов. На исходе своих лет сановник удостоился чести обзавестись младшим сыном, да вот только мальчик карьерными высями и маранием свитков тушью брезговал начисто. Едва возмужав, отрок размашистым жестом порвал с мирской суетой, принял даосский постриг и ушел затворником в лесные обители; вести о нем проникали в мир на редкость скудно, однако в чиновничьих кругах поговаривали, будто юноша наделен феноменальным мистическим талантом и достиг на этом поприще колоссальных успехов.
По крайней мере, в делах духа он оказался во сто крат расторопнее и умнее самого покойного Императора.
Именно к этому молодому даосу Чан Пэй Минци и вознамерился обратиться за великим заступничеством.
Пускай министр Чан и славился среди столичных книжников своим на редкость мягким, благодушным нравом, однако сам Пэй Минци оставался суровым кавалерийским воякой, и в палатах гражданских министерств его голос не имел ровным счетом никакого веса.
Лишь благодаря тому, что Шестой принц Сян Чжицзе тайно оказал ему сокрушительное содействие и протоптал нужные дорожки, генералу после долгих изнурительных поисков удалось-таки разыскать одного пришлого молодого колдуна по фамилии Лу. С помощью древних запретных таинств и призыва призраков, сей монах сумел-таки бережно собрать и заключить в деревянные оковы остатки разбитой души его покойного друга.
Да вот беда, всего несколько дней назад тот самый заветный малый фиолетовый сандаловый светильник, который хранил в себе чужой дух, без всяких на то причин с оглушительным треском разлетелся в щепки на полу лагеря.
Лэ Уя с самых юных лет прекрасно ведал, что этот Маленький Феникс совершенно не горазд на красивые, утонченные речи. Однако он и помыслить не мог, что спустя столько лет, пытаясь поведать столь грандиозную драму, генерал умудрится изложить ее так поразительно пресно, путано и топорно.
Мало того, что рассказ был напрочь лишен каких-либо сочных деталей, так вояка еще и умышленно, самым беглым образом проскочил мимо вехи со своими кармическими расплатами, ни единым словом не обмолвившись, какую именно колоссальную цену ему пришлось выложить за это колдовство.
Впрочем, общую картину происходящего уездный начальник уловил без труда.
Маленький Феникс под покровом строжайшей тайны, в полном одиночестве бережно выхаживал его призрачную душу целых четыре года.
Четыре долгих года томительного, изнурительного ожидания в пограничных степях, пока небеса наконец-то не соизволили явить миру идеальный мистический случай.
Обладающий абсолютно одинаковыми знаками рождения бацзы уездный чиновник Вэньжэнь Юэ в порыве отчаяния саморучно засунул голову в петлю прямо под потолочной балкой управы.
И некая невесомая, сокрытая в поднебесье высшая сила в ту же долю секунды подхватила дух засыпающего Лэ Уя, препроводив его к угасающей плоти суицидника и даровав ему призрачный шанс на великое перерождение в мире живых.
Ныне Лэ Уя ни капли не сомневался: тот самый бродячий монах Лу, который умудрился на четыре года сковать его летящий дух в деревянном ларе, действительно владел пугающим мистическим мастерством.
К тому же сей хитрый колдун совершенно точно в самой ключевой, важнейшей черте своего пророчества самым безжалостным образом обвел Пэй Минци вокруг пальца, утаив от генерала какую-то важную тайну.
Будучи непосредственным участником этого мистического обмена душами, Лэ Уя владел куда более полными сведениями, нежели Пэй Минци.
Он догадывался, что призвавший его дух даос на самом деле был человеком глубокого милосердия и доброты.
Этот монах насквозь узрел безумную, слепую одержимость Пэй Минци.
Если перевернуть доску и взглянуть на ситуацию чужими глазами: кабы Пэй Минци доподлинно проведал, что человек, обладающий точно такими же знаками бацзы, что и Лэ Уя, способен послужить идеальным телесным сосудом для его духа, и в предсмертную секунду невольника душа Маленького Ворона получит шанс занять чужую плоть...
На какие бы безумства тогда пустился этот кавалерийский воевода?
Как бы то ни было, ныне Пэй Минци со всей своей армейской прямотой настиг его, прижал к ногтю и вознамерился силой стребовать с него этот путаный долг ушедших лет.
Вся эта нелепая болтовня о «женитьбе и сватах» была не более чем отчаянной, глупой попыткой запутавшегося в своем горе парня любыми путями привязать его к собственному плечу.
И выбери Лэ Уя сейчас сценарий открыто признать свою подлинную сущность или, напротив, разыграй он перед ним полное, бесхитростное неведение — при обоих исходах он мог бы без труда вить из Пэй Минци веревки и использовать генерала ради достижения любых своих целей.
В искусстве улещать людей и заставлять их без оглядки бросаться ради него в самое яростное пламя горнила он в прошлой жизни знал толк как никто другой.
Стоило ему лишь пожелать.
Вот только перед ним стоял вовсе не чужак с улицы, а его Пэй Минци.
В его прежней земной доле те немногие годы, что он провел бок о бок с Маленьким Фениксом, остались самым чистым, светлым и безоблачным периодом всей жизни.
У него не поднималась рука самым наглым образом обвести этого парня вокруг пальца. К тому же Пэй Минци от природы уродился на редкость бесхитростным и преданным малым: утаить свои чувства он не умел ни на долю, и любая радость или лютая кручина мигом отражались на его лице.
Он восстал из мертвых во второй раз, его былая жизнь давно обратилась в пепел, и не следовало пуще прежнего затягивать эти узлы.
Пред лицом безумца не приличествует толковать о зыбких снах.
Лэ Уя чинно устроился на постели, скрестив ноги, и принялся размеренно, шаг за шагом растолковывать ему все блага и риски, взывая к его разуму:
— Генерал, великие мудрецы издревле учили благородных мужей сторониться любых суждений о призраках, духах и чертовщине. Ваш слуга досконально изучил канонические свитки, и мне по чину не пристало вещать подобные речи, однако зная, как ваше превосходительство от невыносимого горя окончательно лишилось рассудка, я обязан высказать сию веху вслух.
Пэй Минци больше всего на свете ненавидел, когда посторонние люди смели величать его «лишившимся ума». Будь на месте судьи любой иной чиновник округа, генерал бы уже со всей дури перетянул наглеца кавалерийской плеткой вдоль хребта.
Но сейчас он железным усилием воли подавил бушующее в груди пламя чувств, и его тонкие губы вытянулись в одну леденящую линию:
— Излагай.
Лэ Уя ровным тоном продолжил:
— Из каких таких вех ваше превосходительство вывело уверенность, будто призрачный дух вашего соратника до сих пор удерживается под этими небесами, а? Быть может, тот бродячий даос, узрев, что ваше сердце исходит кровавыми слезами от безграничной скорби, просто решил проявить милосердие да ласково утешить безутешного воина? И тот заветный малый ларь на поверку был не более чем обычным целебным снадобьем, призванным вернуть покой вашему растревоженному разуму.
— Все те давешние речи об обмене брачными картами, кои сорвались с моих губ в переулке, были всего лишь шуткой. То, что ваше превосходительство со всей армейской топорностью приняло сие балагурство за чистую монету, сугубо моя оплошность, и я прошу меня простить.
— То, что ваш старинный соратник и законная супруга один за другим оборвали свой земной век, оставив вашу душу в капкане непреодолимой кручины, устремление, без сомнения, понятное и человеческое. Однако ваш покорный слуга никоим образом не приходится вам ни верным другом, ни ушедшей женой, и занять их законное место в вашем сердце я не могу при всем желании.
— На этом наши речи исчерпаны. Все быльем поросло, ушедших в небытие людей назад вовек не воротишь, а потому я молю ваше превосходительство умерить свой пыл и со всем смирением принять сию долю.
Узрев, что генерал застыл посреди покоев точно каменное изваяние, безмолвно и ошалело буравя его взглядом в упор, Лэ Уя неторопливо поднялся со стула и чеканным шагом покинул спальню.
Скудные лучи зимнего солнца едва заметно скользнули по его плечам, однако былого тепла его телу они не принесли.
Лэ Уя едва слышно выдохнул струю морозного воздуха и уже приготовился проследовать к выходу, как вдруг прямо за его спиной раздался яростный, торопливый перестук кованых сапог.
— Ничего не поросло быльем!
Пэй Минци вихрем вылетел вслед за ним на крыльцо. От его былой командирской гордости и воинской стати не осталось и следа, а в его глазах бушевала лавина неистового горя и лютой муки:
— В моей душе это дело не завершено! И я до самой гробовой доски вовек не смирюсь с этим исходом! Не бывать тому!
Лэ Уя мгновенно стер с лица остатки смутной грусти. Он лениво повернул голову назад, состроив на лице гримасу величайшего любопытства:
— Генерал Пэй, ваш слуга прямо диву дается, какие такие бесчинства сотворил против вашей персоны сей ушедший соратник, что вы теперь даже мертвому не желаете даровать долгожданный покой да упрямо отказываетесь выпустить его дух из своих кандалов, а?
Пэй Минци пристально, не мигая, уставился ему прямо в глаза:
— Он ко мне... он всей душой был милостив и добр.
— Вот только сам я платил ему за то добро на редкость паршиво и скверно. Годами я свято верил, будто абсолютно все его поступки и решения диктовались сугубо его собственным корыстным внутренним умыслом. И лишь когда он испустил дух на плахе, до моего тупого ума наконец дошла страшная истина: его земная доля была преисполнена лютых тягот и ему в этом мире живых не было покоя ни на один единственный день.
У Лэ Уя от этих слов в уголке глаз невольно проступила колючая, острая влага, и он поспешно отвернулся всем телом к забору, дабы скрыть свою слабость.
«Маленький Феникс... глупый ты мой Маленький Феникс».
И пока уездный начальник стоял к нему спиной, Пэй Минци судорожным, мелко подрагивающим движением руки медленно опустил ладонь на рукоять своего боевого меча.
Раз уж этот чиновник наотрез отказывается менять брачные карты добром, а тактика неторопливой осады потерпела сокрушительный крах, этот путь закрылся для него навсегда.
Но коли так... Если он прямо здесь одним точным ударом клинка пресечет земной век этого Вэньжэнь Юэ, неужто его сталь не сумеет вытрясти остатки духа Маленького Ворона наружу, вернув его в поднебесье?
Помощник-воевода, получив со двора перепуганный рапорт от дежурных солдат о том, что их молодой генерал вновь самым наглым образом взвалил местного судью на плечо да потащил вглубь барских покоев, сокрушенно схватился за голову. Проклиная все на свете, он мелкой рысцой бросился прочесывать поместье.
Да вот беда, роскошная усадьба семейства Чэнь была поистине колоссальных размеров. Офицер добрую четверть часа плутал по крытым галереям да переулкам сада, нарезая круги по ложным дорожкам, и лишь уловив со стороны дальнего флигеля громоподобный клич своего командира, наконец сумел нащупать верный сценарий.
Он вихрем влетел во двор и обнаружил, что уездный начальник чинно стоит подле крыльца, с виду целый, невредимый и не подвергшийся никаким армейским истязаниям.
Не успел заместитель со всем облегчением выдохнуть воздух из легких, как его острый взор приметил: их молодой генерал уже вовсю мертвой хваткой сжимает рельефную рукоять своего кавалерийского палаша, а лицо его дышит леденящей, свирепой решимостью.
Святые небеса!
Да ведь он еще пару дней назад в палатке лагеря просто ляпнул первое, что пришло на ум, а командир теперь на самом деле вознамерился средь бела дня пустить в ход сталь да начисто снести голову местному судье Поднебесной!
Воевода просчитывать варианты не стал, а коршуном ринулся наперерез, с ходу мертвой хваткой уцепившись в ладонь Лэ Уя:
— Судья Вэньжэнь! Надо же, а ваш покорный слуга вас по всему поместью обыскался, все сапоги стер, пока след искал!
Лэ Уя прекрасно понимал, что этот проныра-офицер наверняка умудрился краем уха уловить часть их сурового разговора, однако вытаскивать чужую ложь на свет божий не стал, а ровным тоном спросил:
— И какие такие дела приключились у вашего превосходительства, а?
— Да ведь в парадных чертогах обыск и конфискация ценностей уже близится к своему законному завершению! Буквально через пару минут конвойные приступят к вытряхиванию закромов в задних покоях усадьбы. Не угодно ли господину уездному судье лично проследовать во главу отряда да проконтролировать процесс по книгам, а?
Лэ Уя кивнул:
— Извольте, мы идем.
Стоило чиновнику развернуться и зашагать прочь, как Пэй Минци так и остался стоять на крыльце, ошалело провожая его удаляющийся силуэт долгим, застывшим взором.
И лишь когда его помощник-воевода, точно одержимый злыми духами, порывисто подскочил ближе и мертвой хваткой перехватил командира за запястье, Пэй Минци наконец обнаружил, что до сих пор судорожно сжимает пальцами холодную рукоять меча. Из-за этого безумного, изнурительного напряжения мышцы его руки затекли настолько, что в суставах разлилась острая, ноющая ломота.
Пэй Минци свирепо зыркнул на своего воеводу:
— Ты что себе позволяешь, черт тебя побери?!
— Это вы меня спрашиваете?! Да вы что творить-то удумали, а?! — помощник от природы был наделен оглушительным, зычным армейским голосом, и попытка заставить его говорить тише привела лишь к тому, что его хриплый шепот со стороны казался невероятно неестественным, словно парня мертвой хваткой сжимали за горло. — Пускай чин у этого человека мелок, а статус ничтожен, однако его судейское кресло даровано ему личным указом столичных палат! Ежели вы прямо здесь обнажите сталь да убьете действующего чиновника империи, вы о девяти поколениях своего собственного рода подумали, а?!
— Я вовсе не собирался лишать его жизни.
Помощник Ань лишь мысленно фыркнул: «Да ладно вам, командир, рассказывайте сказки кому-нибудь другому!»
— Но в мыслях такое и впрямь промелькнуло, — Пэй Минци, поймав его бдительный взор, поспешно отвел глаза в сторону и бессильной плетью опустил вдоль бедра свою ладонь, коя затекла и ныне мучительно ныла от бешеного напряжения. — Его дух сокрыт в этой телесной оболочке. И ежели я сейчас проколю сию плоть сталью... ему ведь тоже будет невыносимо больно.
***
Городская усадьба семейства Чэнь и впрямь оказалась эталоном богатства и неги. Тридцати кавалерийским бойцам отряда потребовалось отпахать целых десять часов, дабы до последней монеты выгрести, счесть и уложить в короба все ювелирные безделушки, чистое золото и серебро.
Едва воевода Ань обменялся с Лэ Уя дежурными вежливыми поклонами, он велел солдатам грузить последнюю подводу с конфискованными сокровищами, дабы отправить караван в Наньтинь под замок.
Лэ Уя неторопливым жестом руки протянул ему один небольшой, расшитый шелковый кошель:
— Воевода Ань, ваши почтенные братья-бойцы сегодня знатно потрудились на благо уезда, примите сию малую толику.
Помощник поначалу вознамерился было со всеми церемониями отклонить дар, однако едва его пальцы мертвой хваткой сжали поднесенную сумочку, лицо офицера вытянулось от крайнего изумления.
Вес монеты в кошельке был просчитан с аптекарской точностью: сумма была не велика и не мала, а ровно такова, чтобы тридцати одному взрослому мужчине хватило с лихвой досыта наесться хорошего жирного мяса да упиться благородным хмельным отваром в трактире.
К тому же кошель был наполнен исключительно мелкими слитками серебра: верный знак того, что сие подношение являлось сугубо личным жестом щедрости уездного начальника, а не тянулось из официальной казны ямыня.
Принимать подобные крохи на дорожные расходы армейские мужики могли без всяких опасений перед законом. Ну а начни они упрямиться да воротить нос, со стороны сие поведение показалось бы излишне жеманным и нелепым.
Умение преподнести дар столь мягко, ладно и с идеальным соблюдением всех неписаных чиновничьих протоколов Поднебесной — наглядно доказывало, что этот молодой судья владеет первостатейным, редким умом.
Лицо помощника Аня озарилось широкой, довольной улыбкой:
— Коли так... Нижайший преклон уездному судье Вэньжэнь за его великую чуткость и милость к нуждам солдат.
Лэ Уя кивнул:
— Извольте оставить судейские сургучные печати здесь. Я покорно прошу ваше превосходительство лично проконтролировать конвоирование этого каравана с ценностями по тракту. Ну а со всеми оставшимися мелкими хлопотами по зачистке комнат мои наньтинские стражники совладают своими силами.
Местные конвойные ямыня все эти часы безвольно топтались на площади, затаив дыхание и созерцая, как одна за другой тяжело груженные подводы с барскими сокровищами покидают ворота. Вклиниться в этот процесс они не смели ни на дюйм, а потому им оставалось лишь уныло вытягивать шеи да исходить горькой завистью, зря, как колоссальная нажива со свистом уплывает из-под самого их носа.
И едва кавалерийский отряд Пэй Минци скрылся из глаз, Лэ Уя, лениво грея пальцы о медный ручной прибор, медленно развернулся на каблуках к своим приунывшим бойцам.
— Почтенные братья, ваше усердие за сегодняшний день, когда вам пришлось часами напрочь нести дозор под ударами метели, Вашему судье ведомо, — со всей изящной непринужденностью промолвил он. — Однако впереди нас ждет еще малая толика трудов. Эти столичные военные мужики в силу своей армейской природы в делах обыска действуют излишне размашисто и топорно, а потому в дальних закоулках усадьбы совершенно точно осталось немало ценных вещей, кои они упустили из виду. Извольте еще разок прочесать все комнаты да до блеска вычистить чертоги. Ну а едва мы воротимся в управу, Ваш судья самолично угостит всех роскошным ночным ужином.
У Хэ Цинсуна и остальных стражников в ту же долю секунды глаза загорелись ярким огнем, и они дружным шквалом голосов отозвались со всех сторон:
— Слушаюсь, господин судья!!!
Они бурным, ликующим потоком ринулись под сень парадных дверей усадьбы Чэня, на коих еще не успели наглухо закрепить охранные судейские ленты. И как Лэ Уя и просчитал в своем уме, в потаенных сундуках, зазорах стен и углах флигелей конвойные без труда отыскали целую бездну ценного сора.
Лэ Уя намеренно велел гвардейцам Пэй Минци закрыть глаза на некоторые мелкие вещицы, кои было на редкость легко засунуть за пазуху да без труда обменять на рынке на звонкую монету: целые шкатулки с мелким серебром, небольшие рулоны благородного шелка-линло да усыпанные агатами шпильки, коими в былые годы украшали свои прически барские жены и девицы.
Узрев, какую сочную и богатую поживу новый начальник столь великодушно оставил на их долю, Хэ Цинсун и его товарищи едва не разрыдались от пронзительного нахлынувшего чувства благодарности.
Будь на месте этих шпилек старинная живопись, свитки или тяжелые лаковые столы, пускай те вещи и стоили на рынках столицы больших денег, простые стражники в тонкостях антиквариата не смыслили ни на долю. К тому же у них отродясь не нашлось бы той бешеной, разгульной отваги, дабы открыто выставить краденое барское добро на уличных лотках, им пришлось бы за бесценок сбывать ценности ушлым скупщикам краденого, не выручив за труды и горсти монет.
Да и таскать на собственных спинах монументальные шкафы из благородного красного дерева было задачей изнурительной и каторжной.
А эти мелкие безделушки даже самый неграмотный боец ямыня на глаз мог оценить с аптекарской точностью. Их было на редкость удобно спрятать под халатом, а после — без лишних свидетелей сбыть любому рыночному меняле. Ну а коли продавать серебро не хотелось, всегда можно было принести агатовую заколку домой да со всем почтением вручить собственной супруге, снискав мир и покой у родного очага.
И пока его стражники с неистовым восторгом и жаром зачищали барские закрома, Лэ Уя, вальяжно заложив руки в широкие рукава халата, прислонился спиной к резному дверному косяку и устремил задумчивый взор к небесам, созерцая сияющий лик луны.
Кавалерийские бойцы Пэй Минци до последнего вздоха оставались верными цепными псами своего собственного командира.
И ежели Лэ Уя вознамерился пустить в этих землях Наньтина глубокие корни и удержаться в судейском кресле на долгие годы, ему позарез требовалось железной рукой перетянуть сердца этих местных стражников на свою сторону, навсегда вырвав их из-под теневого влияния заместителя Сунь Жу. Колодники и конвойные обязаны были всем своим нутром уразуметь простую истину: отныне единственным полновластным владыкой и отцом-покровителем в этих краях является только он сам.
Он с юных лет свято ведал: коли ты не способен досыта накормить и до краев набить кошельки своих слуг хорошим жирным мясом, заставить этих людей хранить тебе верность до гробовой доски и выворачивать перед тобой душу на плацу, задача из разряда невыполнимых.
Вместо того чтобы позволять стражникам годами втихомолку промышлять мелким разбоем на рынках, обдирать лавочников да со страхом искать левые лазейки ради наживы, куда правильнее было раз и навсегда вдолбить в их головы незыблемое правило: пока они верой и правдой несут службу подле его плеча, на их столах всегда будет сочное мясо.
И это мясо должно исходить исключительно из его собственных судейских рук, в качестве высочайшей милости и награды.
Если он сам не соизволит выдать им долю, никто под этими небесами не имеет права своевольно рвать куски с его стола.
В искусстве дотошно подчинять себе человеческие умы и виртуозно манипулировать чужими помыслами Лэ Уя в своей прошлой жизни практически не знал достойных соперников во всей Поднебесной.
Вот только сам он при всем своем феноменальном государственном уме так и не удосужился постичь одну-единственную вещь: каким именно образом ему надлежит отвечать миру, коли перед его очами предстанет чья-то подлинная, кристально чистая и верная душа.
Он устремил долгий взор на сияющий полумесяц и сокрушенно, со всей пронзительной тоской в груди выдохнул струю морозного воздуха.
«Эх, нельзя же человеку урождаться до такой степени сильным во всем. Нельзя совмещать в себе статную, броскую красоту, виртуозное умение угождать начальству и при этом обладать кристально чистой, преисполненной трепета душой, коя заставляет чужие сердца исходить нежностью.
Ежели абсолютно все великие блага Поднебесной достанутся одному лишь моему уму — под этими небесами воистину разразится великое светопреставление».
Как бы то ни было, пускай багровые кирпичные заслоны городской усадьбы Чэня по-прежнему гордо высились на площади, ее внутреннее устройство в одну ночь сокрушительным ударом обрушилось в небытие.
Главное поместье, угольный рудник «Сяофу», а вслед за ними и добрый десяток прибыльных рыночных лавок — все было опечатано судейскими лентами и конфисковано в пользу окружной казны.
Вот только сие происшествие, ставшее для простых обывателей уезда Наньтин новостью планетарного масштаба, по какому-то странному стечению обстоятельств так и не сумело расползтись за пределы губернских палат округа.
***
Дворец Яншаньгун являлся главным парадным чертогом, где старейшины коренного племени цзин вершили свои дела в пограничном граде Шоунань.
Двое лазутчиков, по-прежнему наряженных в простые пыльные платья захудалых бродячих торговцев, безвольно преклонили колени перед троном, почтительно преподнеся господину тот самый листок плотной хлопковой бумаги, на коем красовался беглый угольный портрет Лэ Уя.
Под высокими сводами залы царило леденящее, гробовое оцепенение. Немногочисленные придворные слуги передвигались вдоль кирпичных стен бесшумно, крадучись и затаив дыхание, казалось, они до смерти страшились издать хотя бы один случайный звук и нарушить покой восседающего на возвышении небожителя.
Шпионы не смели проронить ни единого иероглифа. Их испуганные сердца болтались где-то в районе пяток, и колодники безмолвно обождали, какой именно вердикт обрушит на их головы верховный владыка.
Лишь спустя мучительно долгую паузу сверху донесся ровный, леденящий и абсолютно безучастный голос, в коем промелькнул оттенок скупой похвалы:
— Набросок сотворен весьма недурно. Вы преуспели в своем ремесле.
Один из лазутчиков слегка перевел дух, силясь унять дрожь в коленях, и подобострастно запричетал:
— Пред лицом вашего превосходительства наши куцые умения — не более чем жалкие потуги ничтожных подмастерьев, дерзнувших коснуться кисти великого мастера.
И эти речи вовсе не числились пустой лестью ради ублажения слуха владыки.
В Девяти областях Поднебесной каждый воин свято ведал, что верховный вождь племени цзин Хэлянь Чэнь вырвал бразды правления и взошел на престол исключительно благодаря жестокой сече на кавалерийских конях. Однако лишь единицы среди старейшин знали, что сей грозный правитель с юных лет в совершенстве владел утонченной наукой живописи и писчей кистью владел виртуозно.
— И что он из себя представляет? — леденящим тоном обронил вождь.
Второй шпион поспешил выдать накопленные вехи, силясь сжать рапорт до последнего знака и смертельно боясь обронить хотя бы одно лишнее слово:
— Уездный начальник Наньтина. Его кровный родитель происходит из древнего и знатного рода Вэньжэнь коренного племени цзин. Ровно сорок пять лет назад сия ветвь клана со всеми пожитками перебралась через пограничные заслоны в благодатные провинции Цзянчжэ ради ведения крупной торговли.
Длинные пальцы Хэлянь Чэня медленно, едва ощутимо скользнули по бумаге, аккуратно опустившись на то самое место, где на губе нарисованного чиновника красовалась крошечная приметная родинка. Его ответный выдох был преисполнен абсолютного, мертвенного безразличия:
— Ступайте. Мне все понятно.
Два лазутчика судорожно отбили челом, поднялись с колен и, наглухо зажав помыслы в кулак, на цыпочках поспешили покинуть парадную залу.
И лишь миновав массивные дубовые ворота дворца, они наконец со всей дури сокрушительным потоком выдохнули скопившийся в легких воздух, точь-в-точь как измученные пловцы, кои после долгого унылого блуждания под водой наконец-то умудрились пробить головой речную гладь да вынырнуть на свет.
Хэлянь Чэнь неторопливо поднялся со своего трона и размашистым шагом направился в сторону личных внутренних чертогов.
Один из дежурных евнухов поспешно ринулся к нему, силясь набросить на плечи вождя роскошный походный плащ-дахман, однако Хэлянь Чэнь лишь слегка повел ладонью в сторону. Слуга мгновенно уловил скрытый смысл сего маневра и в сильном трепете согнул спину, не смея сделать и шага вперед.
Личные покои Хэлянь Чэня дышали леденящей, суровой простотой. Под этими сводами практически невозможно было отыскать изысканных золотых или яшмовых безделушек, и вся атмосфера комнат была преисполнена такого мертвенного, грозного величия и монументальности, что чертоги эти разительно расходились с канонами королевских дворцов, куда больше походя на строгое жилище боевого полководца.
Удерживая в пальцах лист хлопковой бумаги, он в полном одиночестве переступил порог потайного кабинета. Опустив ладонь на массивный рычаг, выточенный из цельного куска благородного хотанского нефрита в форме грозного орлиного набалдашника, вождь слегка надавил на камень книзу.
Тайная кирпичная створка за его спиной беззвучно и плавно повернулась в пазах, открыв взору проход.
Хэлянь Чэнь зажег фитиль простого медного светильника, заправленного густым звериным жиром, и неторопливым шагом спустился в чернильную тьму потайного подземелья.
Тусклые языки холодного пламени лениво затрепетали в морозном воздухе.
И в ту же секунду, едва лучи света пробили мрак, взору открылась приметная картина: абсолютно все стены тайной каморы до последнего чи были сплошь укрыты, занавешены и завалены бесчисленными портретами Лэ Уя.
Лэ Уя, погруженный в глубокие душевные размышления; Лэ Уя, со всем изяществом созерцающий распустившиеся бутоны весенних цветов; Лэ Уя, вальяжно покачивающийся на палубе речного челнока; Лэ Уя, летящий на полной скорости верхом на боевом скакуне...
Статная, широкоплечая фигура Хэлянь Чэня наглухо укрылась в густой тени. Он размеренным шагом приблизился к массивному каменному столу в центре комнаты и уверенным движением руки откинул крышку лаковой шкатулки.
Внутри до самого верха покоился увесистый ворох измятых хлопковых свитков: его собственные, забракованные в порыве творческой досады наброски и неумелые ученические пробы прошлых лет.
И на каждом из тех листов, без малейшего исключения, рукою мастера была начертана одна и та же деталь — крошечная, приметная родинка у самого уголка губ.
Вот только те лица, что покоились на дне шкатулки, по возрасту своему были во сто крат юнее и свежее тех портретов, которыми были занавешены стены подземелья.
Края некоторых бумаг успели изрядно пожелтеть и покрыться серой архивной пылью: верный знак того, что сии наброски томились под деревянной крышкой ларя в течение очень многих лет.
Он опустил леденящий взор на свежий трофей, принесенный шпионами, и вынес короткий, безжалостный судейский вердикт:
— Фальшивка. Дешевая замена.
Выплюнув сие слово, он небрежным жестом руки швырнул листок в коробку и со звоном захлопнул крышку.
Приподняв светильник кверху, вождь сделал несколько шагов в сторону выхода, однако на самом пороге его кавалерийские сапоги вдруг замерли как вкопанные.
Простояв неподвижно в течение нескольких секунд посреди звенящей тишины подземелья, он сокрушительно развернулся на каблуках, воротился к каменному столу и вновь откинул крышку шкатулки.
Пускай те двое лазутчиков и владели весьма топорным, грубым уличным мастерством рисования, однако у них от природы нашелся поразительный дар, они умели до последней черты улавливать потаенную душевную стать и харизму человека.
Тот самый мимолетный миг, когда Лэ Уя на тракте резко обернулся назад, одарив шпионов быстрым взором, был запечатлен их угольным стержнем с аптекарской точностью.
И то ли из-за этой детали, то ли по какой иной мистической причине, но этот грубый, невзрачный набросок Хэлянь Чэнь теперь никак не мог заставить себя выбросить из рук, бережно сжимая пальцами край листа.
***
Приняв лавину неистовых, слезных благодарностей от уездных стражников и велев подчиненным до последнего чи опечатать и запереть в архивных складах ямыня те барские пожитки, кои солдаты не имели возможности тайно сбыть на рынке, Лэ Уя неторопливым шагом воротился под кров судебной управы.
Не успел он переступить порог прихожей, как из дверей чайной комнаты со всей расторопностью высунулся дежурный прислужник, преданно протягивая ему плотный конверт:
— Судья! Радуйтесь, к вашим воротам только что прибыла официальная подорожная весточка! Почтовые гонцы доставили личное письмо на ваше имя!
Как в народе говорят: «Едва весенние воды начинают прогреваться под лучами солнца, обитающие в камышах дикие утки первыми чуют приход тепла». Вот и в чиновничьих чертогах ямыня любые перемены в отношении начальства первыми неизменно улавливали именно эти мелкие слуги, чьей единственной обязанностью было встречать и провожать высокопоставленных гостей у ворот.
Слуга расплылся в улыбке, сияя точно маков цвет:
— Целых две весточки! Да к ним еще и увесистый узел в придачу!
Лэ Уя, грешным делом, подумал, что из провинции наконец-то прилетели письма от родни Вэньжэнь Юэ. Перекинувшись с прислужником парой ласковых, сочных фраз, он небрежно перехватил конверты.
Однако стоило ему поближе придвинуться к огню масляной лампы да скользнуть взглядом по бумаге, как судейская улыбка в один миг намертво застыла на его лице.
Этот размашистый, колкий почерк... Неужто весточка от Сяо Седьмого, Сян Чжиши?
Он со всей поспешностью перевернул конверт, дабы взглянуть на второе послание, и его растревоженное сердце в ту же долю секунды окончательно замерло, оборвав бег.
Превосходно, вторая бумага была начертана безупречной рукой Шестого принца, Сян Чжицзе.
Лэ Уя уныло вопросил:
— И кто же сподобился доставить сии грамоты к моим воротам? В какой именно час они пожаловали в ямынь, а?
— Первый конверт прилетел еще в полдень, а вот тяжелый узел вместе со вторым письмом почтовые стражники притащили ближе к закату. Обе подводы неслись во весь опор, загнав по дороге немало лихих коней, так что припасы доставлены со всей армейской расторопностью...
Уездный начальник от такой вести лишь безмолвно застыл, не найдя слов.
Ну и ради каких таких великих целей требовалось зря гонять столько конных курьеров по заснеженному тракту?
Вы ведь, господа хорошие, в столице через дорогу друг от друга живете! Неужто в ваших августейших головах не созрел простейший коммерческий расчет — сесть рядышком, обговорить дела да отправить все бумаги в одном почтовом мешке, а?
http://bllate.org/book/18193/2272227
Готово:
